July 1st, 2021

berlin

Дмитрий Быков (комментарий) // «Facebook», 10 июня 2021 года

Нина Катерли («Facebook», 10.06.2021):

Мне тоже нравится эта идея.

Виктор Шендерович («Facebook», 10.06.2021):

Мне очень нравится предложение Евгений Ройзман потребовать большим списком писателей расследования отравления Дмитрий Львович Быков. Никакого расследования не будет, разумеется, но прилюдно подавать этой фриде этот платок надо ежедневно.







из комментариев:

Нина Катерли: Дмитрий Львович Быков, вы не против?

Дмитрий Львович Быков: Нина Катерли категорически против, много раз говорил об этом. Вы прекрасно понимаете, что расследовать будут не отравление, а что я там говорю в лекциях. Вообще все эти инициативы кажутся мне бессмысленными.

Нина Катерли: Поняла. Спасибо.
berlin

Дмитрий Быков в сборнике МАТРИЦА РУССКОЙ КУЛЬТУРЫ: МИФ? ДВИГАТЕЛЬ МОДЕРНИЦАЗАЦИИ? БАРЬЕР? // 2012 г.

Совет по внешней и оборонной политике
Факультет мировой экономики и мировой политики НИУ-ВШЭ
Факультет медиакоммуникаций НИУ-ВШЭ


МАТРИЦА РУССКОЙ КУЛЬТУРЫ:
МИФ? ДВИГАТЕЛЬ МОДЕРНИЦАЗАЦИИ? БАРЬЕР?


Москва, 2012, тираж: 1.000 экз., ISBN 978-5-9903512-1-9


оглавление:

<...>

1. РУССКАЯ КУЛЬТУРНАЯ МАТРИЦА: ТОРМОЗ НА ПУТИ РАЗВИТИЯ ИЛИ ЕГО ОПОРА?

Дмитрий Быков
Два в одном и третий лишний

<...>

3. ШКОЛА КАК ПОЛИТИЧЕСКИЙ ИНСТИТУТ КУЛЬТУРНОЙ МОДЕРНИЗАЦИИ

Контекст: фрагменты дискуссии
Георгий Бовт, Дмитрий Быков, Анатолий Адамишин, Леонид Григорьев, Константин Эггерт

<...>



Два в одном и третий лишний

<Дмитрий Быков>

Основная черта русской матрицы — подчёркнутая Даниилом Борисовичем [Дондуреем] двойственность. Россия — это два в одном. Наш образ — город на болоте. Болото можно для удобства назвать Солярисом, чтобы никого не обижать, а город мягко уподобить идеальному платоновскому государству. Соотносятся они сложно, как вообще соотносятся камень с болотом. Они разделены, из города не сделать шаг в болото, утонешь, а из болота не прорвёшься в город — трясина не отпустит; тем не менее, все мы живём и там, и там. Отсюда двойная мораль. А коррупция не более чем механизм отношений между ними. Механизм откупа народа от государства. Зачем говорить «коррупция», если есть слово «традиция»?— как сказал Михаил Успенский. Мы платим им за то, чтобы они не мешали нам делать наши дела.

Болото не желает разбираться в своём собственном устройстве, но мы благодаря некоторым мыслителям, в нём зародившимся, примерно знаем основные его характеристики. Оно всегда горизонтально, оно не любит вертикалей. Для него важны земляческие, родственные, семейные связи, «Одноклассники.ру», «Сокамерники.ру», друзья по школе и т.д. Оно не эволюционирует, в нём всё и навсегда сохраняется. Оно вечно недовольно и при этом не хочет никаких перемен. Оно великолепно решает непрагматические задачи и совершенно не умеет решать задачи конкретные. Как было сказано давно и не нами, на трудную задачу зовите китайца, на невозможную — зовите русского.

А город, возведённый на болоте, всё это время деградирует. Деградирует и никак не распадётся. Деградирует в силу коррупционности, в силу полной неспособности к конкретным действиям, в силу отрицательной селекции, на основе которой в эту верхушечную кормушку отбираются люди. Иными словами, русская матрица наиболее подробно и детально описывается повестью Стругацких «Улитка на склоне», где существуют отдельно лес и институт. Институт деградирует быстрее леса, поскольку, в отличие от леса, ничего не делает. Лес застыл в своём гомеостатическом состоянии, но тем не менее тоже довольно быстро заболачивается.

Эта матрица (лес/институт; болото/город), когда все главные государственные функции непонятным образом делегированы власти, а народу остаётся служить для неё сырьём, весьма эффективна для феодализма. Но вызовам XX века, как мы понимаем, она не соответствует. Поэтому русская государственность была абсолютно мертва уже к 1914 году. Начиная с 1914 года она получает всё более мощные гальванические удары. Самым мощным из них была русская революция, затем три волны террора. И наконец, Великая Отечественная война. Труп получал всё более мощные разряды. И за этот счёт ходил. Ходил до 1978–1979 года, пока не начал разлагаться на глазах.

Но тем не менее советская власть при всех своих ужасах породила один очень существенный феномен, к которому нам, как мне кажется, придётся возвращаться ещё неоднократно. Это феномен посредников между лесом и институтом, некое третье состояние народа, которое не власть и не народ, а так называемая интеллигенция. Среди прочего, это «третье состояние» народа маркировали барды, потому что не бывает народа без народной песни. Главные прорывы в русской истории за всё время её существования, рискну сказать ужасную вещь, были связаны с советским проектом и особенно с его последними годами, начиная с полёта Гагарина, 50-летие которого пришлось на 2011-й, и кончая могучим расцветом русской культуры в 1970-е годы.

Ничего подобного тому, что мы имели в 1970-е, мы не будем иметь ещё весьма долго. Тогда на доске стояла весьма неочевидная комбинация, которая в 1985 году была просто решительным движением руки сметена с доски. Мы, безусловно, должны её заново выстроить и доиграть до конца. Есть всего два сценария появления посредника между городом и болотом, то есть полноценного интеллигента. Это либо человек из народа, который чего-то добился и выучился, как Ломоносов. Либо выходец из аристократии, который почему-то заинтересовался народом, как Толстой. Но именно такие фигуры, условно говоря, третьи лишние в бинарном противостоянии, и могут двинуть Россию куда-то вперёд. Понятно, что с аристократией у нас напряжёнка, а бескорыстный образованный выходец из широких народных низов почти утопия, но нужно сделать всё, чтобы задействовать оба сценария, причём в массовых, индустриальных масштабах. По той простой причине, что Россия больше всего преуспела в тот момент, когда интеллигенция, то есть люди с большим количеством собраний сочинений в книжных шкафах, стала составлять безусловное большинство массы. Когда к 1970 году процент людей с высшим образованием в стране впервые перевалил за 50. Это и был выход из бинарного, абсолютно бесплодного, уже не актуального сегодня противостояния массы и элиты.

Именно формированием этой новой интеллигенции, как мне кажется, мы и должны заниматься. Совершенно очевидно, что Россия, как правило, безуспешна в производстве товаров, но очень успешна в производстве сред. Производство сред, мне кажется, и должно стать главной задачей.

Каким образом? И с чего начать? С трёх очевидных шагов.

Поскольку бренд «Советский Союз» сейчас не занят (я говорю о журнале, который был невероятно успешен в последние десятилетия СССР), то нам необходимо регулярное издание, нечто вроде вестника по изучению античной культуры, под названием «Советский Союз». Цель его — изучение советских гуманитарных технологий. Повторяю, хорош или плох был этот Союз в 1960–1970-е годы (а он был, безусловно, плох во многих отношениях), он осуществил прорыв из русской матрицы, и в этом смысле стал её спасением. Поэтому журнал, в котором на хорошем научном и культурном уровне освещались бы проблемы 1960–1970-х годов, не гламурно, не так, как это делает Парфёнов, но в открытом им направлении,— насущно необходим. Мы откатились назад от этого уровня, и в своём движении к будущему мы обязательно эту фазу ещё раз пройдём.

Второе, что необходимо делать немедленно. Подготовка и попытка сформулировать тот общенациональный непрагматический проект, который мог бы сегодня быть одинаково интересным и для спонсорских амбиций элиты, и для широких народных масс для участия в нём. Я думаю, что таких проектов может быть всего два. Либо великий космический прорыв, вроде полёта на Марс, либо модель лучшего в мире образования, для которого в России, безусловно, есть все резервы и традиции, но нет никакой государственной воли.

Третье, что мы должны обязательно делать. Это создание, так сказать, среды-противовеса, активная работа по производству новой диссидентской среды, которая бы имела свои бюллетени, журналы, свою сетевую культуру (у нас это в интернете уже неплохо поставлено). И предельно широкое возобновление практики детских кружков, вплоть до модельных, до самых примитивных, потому что именно из этих кружков и сред вышла вся сегодняшняя элита.

В общем, если сегодня мы сформируем новую интеллигенцию, ничего в политическом смысле делать уже не понадобится, она все устроит себе сама.



Контекст: фрагменты дискуссии

Дмитрий Быков:

— Помимо повышения зарплаты учителям, нам надо всячески развивать и поощрять институт школьной олимпиады, поскольку именно олимпиады по литературе, по математике, по физике дали нам практически всю современную элиту. Не будем забывать, что Перельман, самый известный учёный в России, а может быть и в мире математик,— это питомец системы олимпиад, сначала петербургских, а потом международных. В этом смысле самое благое дело делает Юрий Вяземский, который обеспечил огромную вертикальную мобильность, приведя провинциалов и детей из бедных семей в МГИМО. Я, преподавая там, хорошо вижу, что дети, которые пришли через «Умников и умниц»,— единственные мотивированные на фоне зажиревших мажоров, которые ничего уже делать не способны. Вот это единственная близкая всем нам по духу бескровная революция: привести в элитные учебные заведения тех детей, которые хотят учиться, а не тех, у чьих родителей есть соответствующие возможности. И это сделать очень легко, и деньги особые не нужны.


ранее здесь: «Военно-промышленный курьер», №20(386), 25 мая 2011 года
berlin

Дмитрий Галковский // «Facebook», 9 мая 2020 года + 13 июня 2021 года

«Если уж говорить о Дмитрии Львовиче Быкове» ©


Полшкипер (цеховая легенда)

Недавний текст Дмитрия Быкова:

«Я пытался дружить с людьми враждебного клана, пока не обнаружил удивительную вещь: я-то пытаюсь с ними дружить, а они-то пытаются меня использовать, они меня считают идиотом. Эти «они» — это, условно говоря, «русские националисты», среди них есть талантливые люди. Но они искренне думают, что они позволяют нам здесь существовать, что мы рождены, будучи не очень чистой, с их точки зрения, крови, чтобы их обслуживать, и все наши благодеяния они принимают как должное. После этого все эти люди перестали мне быть интересны.

Я пытался вместе с ними делать газету «Консерватор», наводить какие-то мосты и понял, что они с высоты своего положения разрешают мне быть, тогда как львиная доля работы в этой газете лежала на мне. Ну я довольно быстро понял это, и как-то мне быстро стало с ними неинтересно; меня, я помню, Лев Лосев спросил: «А что вы делаете рядом с этими монстрами из Достоевского?» И я не смог ему ответить на этот вопрос, я ответил, мол, изучаю материал для романа «ЖД», что и было исполнено. … Мы можем с ними спорить, говорить, а они хотят, чтобы нас просто не было. Они хотят просто нас уничтожить, вот и все. В этом и есть главная мировоззренческая разница. Я готов выяснять отношения с теми или иными людьми, я готов с ними договариваться, наводить мосты… Нам идеология нужна, чтобы создать картину мира, им идеология нужна, чтобы уничтожить всех, кто не они. Поэтому они очень охотно берут к себе любые национальные меньшинства, включая даже евреев, лишь бы эти евреи думали также.

Понимаете, любой разговор на эту тему начинает выглядеть разжиганием национальной розни, в то время как рознь-то разжигают они. Антисемитизм в России стал таким открытым, белым, таким хорошим тоном, об этом открыто говорят и пишут не только на форумах, об этом говорят и пишут думские деятели, понимаете? И опасно их на этом ловить».

Дмитрий Быков великий человек. Недавно у него было подозрение на инсульт, к счастью не оправдавшееся. За ним послали в провинцию персональный самолёт, новости о его здоровье две недели не сходили с первой полосы.

Недавно случился инсульт, даже два инсульта у Константина Крылова [† 12 мая 2020]. Инсульты настоящие. Он лежит в подмосковной районной больнице, а все больницы сейчас заморочены коронвирусом, врачам НЕКОГДА. Помню, я спросил Константина о загадочной болезни Быкова. Типа «чо-как». Костя мне добродушно ответил:

— Дмитрий Евгеньевич, Дима сильно выпил, потерял берега, в аэропорту испугались — человек известный — решили подстраховаться и вызвали «скорую». В «скорой» тоже подстраховались — и тут все заверте… Он просыпается, а тут такая история. Стыдно, надо как-то выворачивается. И началось: меня отравили — «чо-как?» — ну не так что по-настоящему, а мне показалось — «чо-как?» сны стал видеть вещие, галлюцинации, там — «чо-как?» И тут пошло описание галлюцинаций, философия, литература. Вывернулся.

Константин всё это описывал добродушно и в спокойном тоне. Он говорил о Быкове как о коллеге. Мол, мало что с нашим братом писателем бывает. «Есть такая профессия, сынок — родину забавлять».

Насколько я помню, хозяином «Консерватора» был некий Лейбман, а главредом Ольшанский. Вот эти русские националисты нещадно эксплуатировали Быкова. Кстати, в «Консерваторе» работал также я. Мне там не заплатили довольно большую сумму, то есть материалы опубликовали, а гонорар не выплатили. Мне почему-то кажется, что Быков там получил всё что надо.

Но я был внештатным сотрудником, а в штате кроме Быкова работали Холмогоров и Крылов. Однако они не были начальниками Быкова и трудно представить, чтобы они взваливали на Быкова свою работу (возможно ли такое в случае Быкова вообще?). И Холмогоров и Крылов — сверхпродуктивные авторы. Выдать на-гора в день 20 страниц для них плёвое дело. Было бы интересно послушать, как они третировали и горбатили молодого Быкова.

Но это вообще. Теперь обращусь собственно к Быкову.

Дорогой Дмитрий! Вы поэт, говорю это безо всякой иронии, а просто констатирую факт. Все поэты — самовлюблённые эгоисты. Это нормально. Культурные люди смотрят на это сквозь пальцы и правильно делают.

Но Вы также уже немолодой человек — Вам за 50. Пора входить в ум. Люди не делятся на евреев и неевреев. Вас обманули. Вы не еврей, а русский литератор: поэт, писатель и литературовед. Для Вас гораздо важнее разделение людей на талантливых и не очень. В ком-то есть искра Божия, а в ком-то нет. Вот, например в Холмогорове её нет, а в Крылове она есть. При всех его заморочках. Как я понимаю, Вы написали про него «среди них есть талантливые люди». Вам это показалось уточняющим обстоятельством. Но в Вашем случае это главное. Есть Лев Лосев и есть его отец Джеймс Клиффорд. Клиффорд — талантливый поэт. Для этого звания достаточно одного стихотворения. А вот Лосев — холмогоров от литературы. И в этом нет никакого мирового антиеврейского заговора.

* * *

Почему так: отравили Быкова, а умер Крылов?


«Вот, собственно, и всё, что я хотел сказать о Дмитрии Львовиче» ©
berlin

Дмитрий Быков // «ТВ Парк», №25, 31 октября — 6 ноября 1994 года

рубрика «Актриса недели»

Не любить — невозможно

Наталья Андрейченко — может быть, лучшая русская эпическая актриса своего времени. Эпическая — ибо творит эпос в каждом эпизоде, где появляется.

Аура Андрейченко несравненна. В ней есть обаяние магии — просто так Мэри Поппинс не изобразишь. Прилетит на зонте, коня на скаку остановит, в горящую избу войдёт — есть, есть женщины в русских селеньях, даром что с появлением в её жизни неотразимого Максимилиана Шелла Андрейченко одарила собой селенья немецкие и голливудские. Не случайно Шелл оказался её партнёром в эпосе о Петре Великом, не случайно и то, что роли для неё он сразу нашёл в собственных масштабных, исторических картинах. В Андрейченко волшебно сочетаются лёгкость и сила — две исконно русские крайности. Иначе не сыграть бы ей леди Макбет Мценского уезда в картине Балаяна, не блеснуть в «Сибириаде» Михалкова-Кончаловского — причудливом, очень русском синтезе былины, фантастики и добротного социально-исторического кино.

Андрейченко — символ русской мечты. Россия и Запад влюбились в неё одновременно и навеки. Перевоплощение романтической красавицы в торговку и обратно даётся ей естественно, без всякого труда — эти два лика России помнятся всем, кто видел «Военно-полевой роман» Тодоровского. Горькая всепонимающая улыбка Андрейченко светит миру вечной тайной. Не любить — невозможно. Понять — не пробуй. Покорить — никому не удавалось.
berlin

Дмитрий Быков // «ТВ Парк», №30, 19 июля 2004 года

«Статский советник» в кадре и за кадром

Работа над экранизацией известного романа Бориса Акунина «Статский советник» вошла в стадию завершения. В новом сезоне зрители увидят прокатную версию фильма в кинотеатрах. Но заглянуть на съёмочную площадку и узнать некоторые моменты кинематографической кухни всё-таки любопытно. Ну что ж, заглянем за кулисы…

В кадре падает сраженный пулей террорист. Всего-то несколько секунд на экране, но они требуют кропотливой работы на съёмочной площадке, «Посадка» — на тело актера прикрепляется пакетик с «кровью», в нужный момент пиротехники соединяют проводки — и пакетик взрывается. Увы, не всегда так, как надо. Режиссер Филипп Янковский и оператор Владислав Опельянц довольны: «посадка» сработала удачно, а главное — с первого раза.

Подполковник охранки Бурчинский (Федор Бондарчук) с пристрастием допрашивает террориста Рахмета (Алексей Горбунов), а именно — по зубам, по зубам! Алексею Горбунову эпизод даётся нелегко. Ведь он должен произносить свой текст, держа при этом во рту жидкость, изображающую смесь из слюны и крови.

Для Эмилии Спивак роль Эсфири, возлюбленной Фандорина, первая большая актерская работа. Самым трудным, по словам актрисы, было освоиться рядом с такими мэтрами, как Олег Меньшиков (Фандорин) и Олег Табаков (генерал-губернатор Долгоруцкий). В результате всё прошло хорошо: обстановка на площадке была дружеской и непринужденной, а Олег Табаков подарил молодой артистке роль у себя во МХАТе.

Погоня в Сандунах. Террорист Грин (Константин Хабенский) убегает от обер-полицмейстера князя Пожарского (Никита Михалков) через женское отделение бани, в банном жару съёмочная группа промаялась два часа, а всё из-за деликатности массовки: никак не могли женщины отхлестать вениками артиста Хабенского. Тогда Михалков подал пример, и дело пошло.

Грин учит пламенную революционерку по кличке Игла (Оксана Фандера) делать бомбу. Хабенский — Фандере: сколько раз, Оксана, вам повторять, что взрывчатая смесь готовится следующим образом…

В гостиничном номере Пожарского ждала подстава: две дамочки легкого поведения и фотограф, который должен был запечатлеть князя в пикантной ситуации. Но первым вошёл телохранитель князя. Тут-то на него дамочки прыг! Эпизод должен получиться забавным. Зато артисту (кстати, личному тренеру Михалкова), игравшему телохранителя, не до смеха: одна актриса прыгала на него со стремянки (которую зрители, разумеется, не увидят), вторую — с рук на руки бросал ассистент. Вес взят!

Репетируется эпизод ареста Грина. Режиссера веселят импровизации Хабенского: «Он меня — хрясь! А я — ой, что вы это, дяденька?»

Оператор долго добивался красивого ракурса снизу. А лошадь, хоть и мосфильмовская, тренированная, всё никак не желала вставать на дыбы. Как только её оставили в покое, лошадка исполнила всё, что от неё требовалось.

Пожарский склоняет деморализованного пытками Рахмета к сотрудничеству с полицией. В работе над сложным психологическим эпизодом не последнее лицо художник-гример Людмила Дьякова: кровь и синяки на лице Алексея Горбунова требуют постоянных и тщательных подправок.

Мария Миронова сыграла обольстительную Жюли, которая оказалась двойным агентом. Умному Грину удалось раскусить предательницу. Миронова работает, изображая страх и трепет, Хабенский отдыхает с ножом у её горла.

Великий князь Симеон Александрович (Александр Стриженов) в Георгиевском зале Кремлёвского дворца. На съёмки этого эпизода актёр приехал из Крыма, где работал над собственным фильмом. Бронзовый крымский загар с большим трудом скрыли под толстым слоем грима: негоже великому князю быть чёрным от солнца, чай, не крестьянин.
berlin

Ксения Викторовна Драгунская (20 декабря 1965 года — † 1 июля 2021 года)

Ксения Драгунская

Denis Dragunsky («Facebook», 01.07.2021):

Ксения Викторовна Драгунская. 20.12.1965 - 01.07.2021
Упокой, Господи, душу новопреставленной рабы Твоей Ксении.
Моя любимая и незабвенная младшая сестра скончалась сегодня в 11.30 от внезапной тяжелой болезни.
О времени прощания сообщим.




Беседа Дмитрия Быкова с Ксенией Драгунской
«А в лоб?!»
// «Новая газета», №141, 21 декабря 2015 года

Дмитрий Быков в программе «Один»
// «Эхо Москвы», 27 ноября 2015 года

И потом, очень помогают собаки. Я, в общем, не котолюбитель. Мне как-то Ксюша Драгунская, любимый мой автор, сказала: «Больше всего помогает — поймать кота и мять». Я никогда не мну котов, и я котов не очень люблю. Но поймать собаку и чесать — это здорово! А их у меня две же: одна такая рыжая, а вторая такая чёрная. И это действует, потому что, понимаете, они вас любят бескорыстно.

Дмитрий Быков в программе «Один»
// «Эхо Москвы», 12 февраля 2016 года

Я очень люблю всё, что пишет Ксения Драгунская. Ну, вы же видите, кстати, на мне и майка, которую она подарила, потому что мы с ней родились в один день — 20 декабря (правда, с небольшой разницей в годах). Драгунская — один из моих любимых писателей и драматургов. И особенно я люблю у неё «Яблочного вора», «Ощущение бороды», «Истребление». Совершенно изумительный «Кышкин». «Секрет русского камамбера» — какая прелестная и смешная пьеса! А вообще я в театре ничего не понимаю.

Дмитрий Быков

Дмитрий Быков в программе «Один»
// «Эхо Москвы», 12 октября 2018 года

Я понимаю, что это все оккультятина и глупость, но если говорить серьезно, то для меня вот дата рождения, она для меня значима. Я ужасно рад, что я родился в один день со многими замечательными людьми, например, с Ксенией Драгунской. Вот 20 декабря, у нас даже есть такие майки, мы их иногда носим: «20 декабря. КД/ДБ» (Ксения Драгунская и Дмитрий Быков). Ну и то, что это день организации ВЧК, как бы мы с ней тоже в один день родились,— это меня скорее огорчает. А вот с Драгунской — очень радует. И 20 декабря — это такой важный для меня день.

Дмитрий Быков в программе «Один»
// «Эхо Москвы», 29 мая 2020 года

По моим ощущениям, самые лучшие дети получаются у детских писателей, потому что детские писатели наделены талантом, а талант — это чудо, и лучший воспитатель — это человек, наделенный чудом. Поэтому частный случай педагогической неудачи Эдуарда Успенского — это случай отдельный и, скорее, уникальный. А вот, скажем, дети Виктора Драгунского — это какое-то чудо, что Денис, что Ксения. Они такой талант, такую глубину унаследовали. Мне, кстати, сейчас Ксения Драгунская прислала свою новую пьесу «Дождись дождя», и я на каждой странице вскрикиваю от восторга, от наслаждения: настолько это гениально в каждой ремарке, как это просто и классно написано. Тут, конечно, еще дело в том, что она родилась 20 декабря, как и я. Это просто что-то невероятное. И у детского писателя, как показывает опыт, ребенок вырастает талантливым, даже если его плохо растят, даже если нет времени его растить, потому что общение с чудом его совершенствует.

Дмитрий Быков в программе «Один»
// «Эхо Москвы», 30 октября 2020 года

Но это каждый советский школьник подвергал себя такому садомазохизму. Я хорошо помню, как на конкретной дачной улице жили бандиты, мы знали, что они бандиты. И я всякий раз себя заставлял на велосипеде мимо них проезжать, хотя несколько раз это заканчивалось, в общем, довольно сильными драками улица на улицу. Но надо было мимо них ехать, чтобы доказать себе, что я не трус; что если бы я попался в плен, то враги могли бы меня сколько угодно пытать, а я бы не сдался. Но это, помните, как Ксения Драгунская создала партию «Всемальдор» («Все мальчишки — дураки»), и у них были секреты, которые можно мальчишкам выдавать под пытками, а были и те, которые нельзя. То есть вся советская психология детская была пыточной. Школьника постоянно готовили умирать как пионеры-герои. Чтобы преодолеть эту травму, дети глумились над этим и писали садистские частушки.

Дмитрий Быков в программе «Один»
// «Эхо Москвы», 6 ноября 2020 года

Я считаю, что Ксения Драгунская права: у нас блистательная молодая драматургия. Тут можно огромный спектр называть, от Пулинович до Клавдиева. Та же Драгунская — человек отнюдь не старый и совсем недавно числилась среди молодых. Тем не менее ее сочинения развиваются абсолютно стремительно, и проза ее, которой она сейчас занимается все больше,— это проза драматурга.

Дмитрий Быков в программе «Один»
// «Эхо Москвы», 2 июля 2021 года

Траурным оказался день 1 июля. Ушла одна из лучших современных российских писательниц — Ксения Драгунская.

Меня с ней связывала дружба особого рода. Дело в том, что люди, рожденные 20 декабря, действительно имеют между собой некие глубокие сходства. Нам надо компенсировать по мере сил и один из самых темных, коротких дней в году, и праздник самой, наверное, омерзительной в истории спецслужбы.

Но при этом, чтобы как-то противостоять этой тотальной зиме, нужна ослепительная рыжесть Драгунской, ее невероятная яркость, ее умение так ставить слова рядом друг с другом, что они толкались, смеялись, перехихикивались, подмигивали.

Я не знаю в современной литературе более чистого и светлого дарования, при всем при том, что она становилась очень мрачной в последние годы. Но депрессивность эта понятна. Она обусловлена не какими-то внутренними, а сугубо внешними факторами, которые нарастали.

Внутри же у нее, мне кажется, как и у ее брата Дениса, которому я горячо соболезную, как и у ее отца, всегда была необычайно четкая внутренняя иерархия и поразительное душевное здоровье. И благодаря этому и пьесы, и рассказы она писала всё лучше. А ее только что вышедший роман «Туда нельзя» я прочел в рукописи в прошлом году и он, честно говоря, меня потряс. А что долго говорить про Драгунскую? Понимаете, достаточно вспомнить, Господи Боже мой, «Ксюндра и ксятки»:

«Когда я была маленькая, много водилось в наших лесах всякого дивного, невиданного и чудесного зверья. Сейчас таких зверей и в зоопарке не найдешь, и по телевизору не встретишь. Самым чудесным зверем была, конечно, Большая Мохнатая Ксюндра. Жила она на дереве в здоровенной корзине, а на лето переселялась к морю, чтобы загорать и смотреть пароходы.

Ксюндра никогда никого не кусала и не поедала. Она была мирная. Больше всего на свете Ксюндра любила кукурузу, маленькие соленые огурцы и прыгать с разбегу в осенние кучи сухих листьев. Поэтому каждую осень Ксюндра возвращалась в родные леса, сады и парки и прыгала в кучи листьев, которые специально для нее собирали лесники и садовники.

Все очень любили Ксюндру и хотели погладить. Потому что она была для здоровья полезная. Если что-то болит, надо просто пощекотать больное место мохнатым ксюндриным хвостом, и тут же все проходит.

А еще у Ксюндры были всякие младшие родственники — ксятки. Они были пушистые, рыжие и симпатичные, немного похожие на котят. Веселые и маленькие, прямо с ладошку величиной. Ксятки тоже жили в лесах, садах и парках.

И вот однажды осенью проходил по лесам, садам и паркам лесник дядя Саша. Каждую осень он начинал говорить стихами. Это с ним бывало — он уж и к врачу обращался, и головой тряс, ничего не помогало. Вот, значит, проходил дядя Саша по лесу и увидел ксяток.

— Ксятки, ксятки,— сказал дядя Саша,— ну-ка покажите пятки!

Послушные ксятки показали дяде Саше пяточки — розовые, чистые, довольно кошачьи. Ксячьи пяточки дяде Саше понравились, и он сказал:

— Вот за то, что у вас такие чистые пятки, милые ксятки, мы с вами будем сейчас играть в прятки!

И стали они играть в прятки. Только ксятки сразу так спрятались, что больше их уже никто и никогда не мог найти. И милиция искала, и ученые профессора, и юные следопыты. Так и исчезли ксятки из наших родных лесов и дремучих огородов. А вместе с ними и Большая Меховая Ксюндра исчезла, но не потому, что играла в прятки, а так, за компанию».

Вот. Я знаю только одно — что Драгунской не может быть там плохо. Она слишком щедро и слишком безоглядно раздаривала вокруг себя счастье, как бы пошло это ни звучало. Вот есть люди, от которых это счастье исходит. От нее оно исходило. При том, что она была человек трагический, серьезный, очень серьезно ко всему относящийся, раздражительный, едкий, но ничего не поделаешь — вот такой святой. Я очень мало знал святых. Вот она, пожалуй, входит в это число.
berlin

Дмитрий Быков // спецпроект «Дилетанта» по истории московских районов, сентябрь 2019 года

«В каждом заборе должна быть дырка» ©

Василий ШукшинМосква, Ростокино — «Мой район», №18

Василий Шукшин

Справа от Геннадия Шпаликова у ступеней ВГИКа в Ростокине стоит Андрей Тарковский, а перед ним присел Василий Шукшин. Михаил Ромм, руководивший режиссёрской мастерской, в которую Тарковский и Шукшин поступили в 1954 году, сказал про них: Обоих учить бессмысленно. Этот знает уже всё, а этот — совсем ничего.

1

Путь Василия Шукшина в русской культуре уникален: начал как голос большинства, его представитель и изобразитель — а кончил подлинно уголовной загнанностью, крайними формами одиночества и бунта. Он умер знаменитым актёром и режиссёром, признанным и широко публикуемым прозаиком. А всё-таки есть ощущение, что каждый новый его успех только усиливал эту затравленность, и чем дальше, тем тоскливей и безвыходней становилось всё, что он писал.

Биография Шукшина — опять-таки внешне — канонический путь гениального самородка. Он родился 25 июля 1929 года на Алтае. Его отец прожил 21 год, был расстрелян в 1933 году — «в коллективизацию». До получения паспорта Шукшин носил материнскую фамилию — в школе числился Поповым.

Он закончил сельскую семилетку, поступил в Бийский автотехникум, ушёл из него, работал в колхозе, на нескольких заводах в Средней России. Помотался по общежитиям, пообщался с пролетариатом — в основном выходцами из колхозов, сбежавшими оттуда. Доехал до Москвы, работал в Бутове, когда его призвали в Морфлот. Незадолго до дембеля был комиссован из-за язвы желудка. Вернулся в Сростки, преподавал в местной школе, директорствовал в ней, а в 1954 году отправился в Москву поступать во ВГИК. Отчасти связано это было с сельским, детским отношением к кино: оно было чудом, другим миром. Литература — тоже хорошо, но кино — строительство альтернативной жизни, радикальное её переустройство.

Поступил он к Ромму, именно ему показал свою тогдашнюю прозу, а в 1958 году в «Смене» появился рассказ «Двое на телеге». Рассказ с виду так себе, особенно если учесть, что автору почти тридцать и он понавидался всякого. Но за фасадом проступает тут та история, которая и делает Шукшина необычным. Героиня, конечно, очень сочувствует дальним, но в упор не видит ближних; она любит людей вообще — на то у неё и комсомольский значок, дважды подчёркнутый как важная деталь, — но совершенно не понимает реальных, тех, кто рядом. Это и есть второе дно, не ахти какое глубокое, но любопытное. Второе дно есть, но нет послевкусия: того главного, что должен оставлять рассказ. Настоящий Шукшин позже, и из него в этом рассказе только одна фраза: «Всё это очень походило на сказку».

Походило — но сказкой не было: это автоописание творческого метода, Шукшин всю жизнь пишет как бы сказки, иногда в совершенно лубочной технике; не зря, говорят, его сочинения нравились Проппу. То есть он берёт классическую сказочную схему — и выворачивает её наизнанку, резко меняет финал, переставляет акценты. Получается довольно жестокая пародия на классический сказочный сюжет, оставляющая читателя в горьком недоумении: то ли его обманули, то ли сам автор жестоко обманулся и теперь всем мстит, включая читателя; а может, это и есть настоящая правда о жизни, и с ней теперь надо как-то жить.

В «Крепком мужике», «Мастере», «Суразе» классический положительный герой оборачивается либо зверем, либо неудачником. «Чередниченко и цирк» — история о том, как Иван-дурак полюбил Василису Прекрасную, но так как он действительно дурак, она его послала в сексуально-пешеходный маршрут и, в общем, правильно сделала. И даже рассказ «Верую» — совсем не о том, как герой пришёл к вере, а о том, как он пустился в пьяную пляску с попом. И эта пьяная пляска — вместо истинной веры — идеальная метафора русской жизни: тоже, конечно, красиво, а всё-таки не то.

2

В 1963 году Шукшин выпустил первую книгу рассказов «Сельские жители» и запустился с экранизацией собственных рассказов «Живёт такой парень». Там уже была вечная шукшинская подковырка: вот есть такой, именно простоватый, сельский малый; вот он в критический момент, совершенно внезапно, совершает подвиг и чуть было не гибнет. А как он дальше-то будет жить? Что у него там внутри, у Колокольникова? Но это никому не нужно. Вообще представитель народа нужен тогда, когда требуется подвиг или когда надо написать о типичном представителе статью. А сам по себе он никому не интересен, и делать ему, в общем, нечего — знай гоняй машину по большому тракту, через плоские пейзажи, через бесконечную степь, мимо редких чайных. И потому здесь уже послевкусие было — какая-то ровная, как эта степь, загадочная тоска.

Почему Шукшина любили поначалу — очень понятно. Он был как Горький — пророс из толщи, из гущи и сейчас расскажет, как эта толща живёт. Он написал даже роман, который был совершенно не в его стиле и вкусе, но без большого романа молодой талант как бы не получал окончательной легитимации. История о раскулачивании спесивого рода Любавиных, вступивших в борьбу с якобы сельскими учителями, а на самом деле гэпэушниками,— вполне кинематографична, с виду традиционна, но на деле загадочна. Шукшин отца почти не помнил, но по рассказам матери это был человек угрюмый, неласковый, страшно сильный, не любивший ни попов, ни большевиков — в «Любавиных» Макар как раз такой. Там много и других его будущих героев — сельских чудиков, талантливых и неуживчивых. Правда, написано всё это ещё не шукшинским языком — таким, что ли, осанистым и кряжистым, каким полагалось писать сибирские эпопеи с густым бытом.

Первый том романа был сначала одобрен, потом отвергнут «Новым миром», в результате появился в «Сибирских огнях» и отдельной книгой. Вторую часть «Любавиных» Шукшин написал, но печатать не стал. Придумал он очень интересный ход — отнёс действие второго тома не к тридцатым, как предполагалось, а к пятидесятым, то есть спустя террор и войну; герои почти все новые, только с прежними фамилиями, и мы понимаем, что это другие люди, люди без корня. Получился бы — если б он тогда решился эту вещь печатать — стереоскопический эффект: вот что выросло на этом пепелище. Издал он из всего второго тома только одну небольшую часть — повесть «Там, вдали», не вызвавшую почти никакого отклика и сегодня, кажется, забытую.

3

Что-то такое случилось — то ли большевизм, то ли крепостничество, — что своей воли у этого народа нет, всё время ему мешал какой-то внешний враг, но не иностранный, а иноприродный. У Шукшина было несколько попыток ответить на вопрос об этом враге. И великим писателем он стал именно потому, что попытки эти вывели его на совершенно новое знание о России.

Большевики не виноваты, потому что — это и в «Любавиных» видно — до всяких большевиков деревня была расколота, и одни других страстно ненавидели. Горожане не виноваты, потому что горожане — это бывшие селяне. Виновато нечто иное, лежащее глубже, и ответ на этот вопрос даёт роман-сценарий, или кинороман, «Я пришёл дать вам волю». В самом его названии читается горький, невысказанный вопрос: «А вы?!» История эта, которую Шукшин хотел любой ценой поставить, а потом с кино завязать вовсе, — она как раз про то, что воля не нужна. Что тех, кому она нужна, — единицы. А большинство, конечно, и песни потом сложит, и будет петь их в любом застолье — но подниматься вслед за атаманом не хочет и при первой возможности его предаст.

Народный герой, который в «Таком парне» был ещё вполне себе балагуром и свойским малым, а в «Печках-лавочках» обычным законопослушным крестьянином, едким, насмешливым, но опять-таки свойским, — в «Калине красной» становится уголовником; и не потому, что Прокудин оторвался от корней и уехал в город, а потому, что в деревне ему делать нечего. Да и в городе, как показывает знаменитая и лучшая в фильме сцена «Народ для разврата собрался», — тоже. Он принадлежит к той породе, которой в стойле тесно. Он человек талантливый, насмешливый, умный, и путь ему один — в преступники. А оттуда уже не вернуться — убьют свои. Вот эта метафора — «убьют свои» — она для Шукшина довольно значима: это не внешние враги и не социальные условия, а это просто с народом что-то такое случилось, он отторгает, выкидывает из своей среды, а потом и убивает всех, кто не умеет жить со всеми и как все.

Шукшин был самым отчаянным и даже, пожалуй, злорадным разрушителем мифа о сусальной России — точнее, летописцем того, как есенинщина переходит в уголовщину, как патриотическое сливается с блатным; но где настоящая Россия — он не видел, и никто не видел. Где-то она, несомненно, была, если рождала таких, как Шукшин, — но когда, в какой момент сбилась с панталыку, мы и сегодня сказать не можем.
berlin

Дмитрий Быков (радио-эфир) // «Эхо Москвы», 2 июля 2021 года




Дмитрий Быков в программе ОДИН (выпуск 313-й)

звук (.mp3)

все выпуски программы ОДИН на ОДНОЙ СТРАНИЧКЕ

запись мини-лекции ««Баллада о чудном мгновении» Павла Антокольского» отдельным файлом | все прочие лекции здесь

весь ОДИН в хорошем качестве