July 6th, 2021

berlin

Дмитрий Быков (видео)




[видео: Хорошо помню — вот настолько уж я стар — как слушали мы все «Радио Свобода», и религиозные его передачи начинались словами: «Здравствуйте, наши дорогие и далёкие друзья!» Вот примерно нечто подобное мне хочется сейчас сказать. Дорогие мои украинские друзья, слушатели и читатели, так получается, что в августе этого года я к вам приеду в гости. И за последние два года, что мы не виделись, я написал довольно много новых стихов, и всякой прозы, и всяких других сочинений: и лирических, и политических, и смешных, и совершенно не смешных. И поскольку значительная часть моей любимой аудитории живёт и работает в Украине, мне хочется им это показать. Потому что поэзия — это такое действительно явление, рассчитанное на реакцию, на отзыв и на общение. Вот в ближайшее время я буду вам это всё читать. Поеду я в пять городов. Все эти города люблю и давно с ними связан. И если вы придёте, мне будет ужасно приятно. Мне кажется, гораздо приятней, когда Россия приходит к вам со стихами, нежели с какими-либо другими проявлениями своего величия.]
berlin

Расписание Дмитрия Быкова

Расписание Дмитрия Быкова

когда
во сколько
город что
где
цена
16 июля
пятница
16:00
Москва Поэт Дмитрий Быков читает свои стихи
Федеральное Государственное Бюджетное Учреждение Культуры «Мемориальный государственный музей Б.Ш.Окуджавы» — поселение Внуковское, посёлок Мичуринец, улица Довженко, дом 11
билеты в кассе музея, цена: 400 руб.
25 июля
воскресенье
18:00
Киев Стихи 20-х. Творческий вечер Дмитрия Быкова
Кинотеатр «Киевская Русь» — ул. Сечевых Стрельцов, д.93

Дмитро Биков: Вiршi 20-х
кiнотеатр «Київська Русь» — вулиця Сiчових Стрiльцiв, 93
400–1.000 ₴
28 июля
среда
20:00
Одесса Дмитро Биков: Творчий вечір
ЦПКіВ ім. Т.Г.Шевченка — вул. Маразліївська, будинок 1

Facebook-event
100 ₴ (стулья), 200 ₴ (шезлонги)
4 августа
среда
20:00
Одесса Дмитро Биков: Лекція про море та творчість
ЦПКіВ ім. Т.Г.Шевченка — вул. Маразліївська, будинок 1

Facebook-event
100 ₴ (стулья), 200 ₴ (шезлонги)
11 августа
среда
19:00
Днепр Дмитрий Быков: Стихи 20-х. Творческая встреча
Днепр, Днепропетровская филармония им. Л.Когана — ул. Воскресенская, д.6

Facebook-event
200–700 ₴
12 августа
четверг
19:00
Запорожье Дмитрий Быков: Стихи. Творческая встреча
ДК «Днепроспецсталь» — бульвар Шевченко, д.1
350–750 ₴
berlin

Дмитрий Быков «Сумерки империи» // 2021 год

«Без очереди. Сцены советской жизни в рассказах современных писателей» // Москва: «АСТ» («Редакция Елены Шубиной»), 2021, твёрдый переплёт, 528 стр., ISBN 978-5-17-137571-3


Сумерки империи

1

В позднем СССР главной формой общественной самоорганизации были кружки, театральные студии, мини секты, литобъединения, клубы — в общем, тайные или полулегальные сборища единомышленников. Сегодня, к сожалению, это не имеет такого масштаба — и потому есть чувство, что Россия сейчас в нисходящем тренде, а тогда была в явно восходящем. Было три явления, определявшие эпоху: первое — мощное движение авторской песни, то есть новый фольклор. Интеллигенция стала народом. Народом ведь, собственно, только тот и называется, кто пишет народные песни. В 70 е этим народом работали уже миллионы, и хотя Солженицыну, например, количественный рост интеллигенции не нравился — он называл это образованщиной, — но это, как правильно заметила Марья Розанова, потому, что сам он на фоне этой интеллигенции уже не смотрелся вождём: у всех были свои головы и некоторое зародышевое критическое мышление. Во вторых, это было время повального увлечения эзотерикой как суррогатом религии (сегодня таким суррогатом является конспирология, разнообразные теории заговоров; эзотерика, по моему, лучше уже тем, что и поэтичней, и древней, и требует больших познаний). Об этом много писал Высоцкий, социально очень чуткий: все эти йоги, переселения душ, «то у вас собаки лают, то руины говорят», — я застал время, когда по рукам свободно ходили Рерихи, Блаватская, Штайнер — всё вот это. Ну и третья примета времени — кружки́. Всё это, кстати, пересекалось. Я застал и эзотерический кружок Аллы Андреевой, вдовы Даниила, — туда, кстати, была вхожа наша преподавательница истории зарубежной коммунистической печати, и потому на наших семинарах, где полагалось говорить про Маркса с Энгельсом и их «Leipziger Allgemeine Zeitung», мы говорили про «Розу мира», производившую в 1984 году впечатление даже более ошеломляющее, чем теперь. Кружка штейнерианцев я не застал, но с Еленой Давыдовной Арманд, женщиной красивой и отважной, правозащитницей и создательницей вальдорфского детдома, был знаком. В школе юного журналиста, где я учился с 1982 го по 1984 й, свободно обсуждался и цитировался Галич. В совете «Ровесников» — клубе журналистов школьников при детской редакции радиовещания — так же свободно обсуждался Бродский, и там я впервые получил в руки машинописную «Часть речи». Под коркой позднесоветского тоталитаризма кипела бурная интеллектуальная жизнь — сейчас она имеет скорей характер политический и в этом качестве старательно подавляется. Тогда это были именно «Поиски», как назывался известный и очень качественный самиздатский журнал Глеба Павловского, формировавшийся в кружке Гефтера.

Вся эта интеллектуальная и артистическая активность описана во множестве тогдашних и позднейших текстов: кружок Южинского переулка, где главные роли играли Юрий Мамлеев, Эжен Головин и Гейдар Джемаль (Дугина там не было, он этими идеями увлёкся позже), запечатлён в романе самого Мамлеева «Московский гамбит», лучшем, по моему, его произведении, начисто свободном от натуралистических изысков. Многие кружки подпольной поэзии, панк рока, авангардной прозы легко узнаются у Сорокина в «Тридцатой любви Марины». Есть подробные мемуары друзей Евгения Харитонова о его литературной группе «Каталог». Из сообщества, собиравшегося у Мессерера и Ахмадулиной, вырос «Метрополь», запечатлённый в доброй сотне мемуарных источников. Короче, всё это чрезвычайно увлекательная, в высшей степени литературная среда, в которой были свои гуру, свои осведомители и провокаторы, свои изгои — всё, что нужно для эффективного сообщества и хорошего текста. Частыми гостями таких тусовок были Стругацкие. Борис Натанович создал собственный семинар, через который прошла вся молодая фантастика 70–80 х,— именно он запечатлён в его загадочном романе «Бессильные мира сего», смысл которого нам открывается только сейчас, а полностью понятен, думаю, не будет никогда.

В 2020 м вышел фильм Валерия Тодоровского «Гипноз», мало кем понятый именно в силу того, что Тодоровский тогда рос и был этой атмосферой навек пленён: он перенёс действие в наше время, но наше время совсем не таинственно. Тогдашняя Москва была полна тайн — не только потому, что я был дитя (мне было, допустим, тринадцать — четырнадцать — пятнадцать лет, лучшее вообще время всякого подростка и большинства поэтов), но потому, что вся она была пронизана лучами тайных связей, пересечениями взаимных интересов. Валерий Фрид мне рассказывал, что подсечённое репрессиями и войной поколение ифлийцев было примерно таким: «Мы все друг друга знали. Мне, например, рассказали, что в Литинституте есть интересный мальчик,— мы пришли знакомиться, а его накануне посадили. У него был удивительный роман «Черновик чувств». А когда мы встретились в Москве уже после отсидки, он был автор знаменитой книги про Тынянова — Аркадий Белинков». Наше поколение оказалось подсечено вещами не в пример более вегетарианскими, но если у ифлийцев был свой шанс состояться — у нас его не было просто потому, что исчезла страна, на которую мы были рассчитаны. Но мы тоже все друг друга знали и сохранили эти связи: в моём тогдашнем круге общения были и Андрей Шторх (будущий ельцинский спичрайтер), и Алексей Круглов (талантливый молодой актёр, повесившийся в армии), и Виктор Шендерович (молодой режиссёр Театра юных москвичей во Дворце пионеров, куда все мы бегали смотреть «До свиданья, овраг»), и Татьяна Малкина (впоследствии победительница путча), и Алика Смехова (впоследствии кинозвезда), и десятки таких же акселератов, которые теперь, увы, в большинстве своём проживают за рубежами Отечества. Там они тоже не пропали.

Так вот о Тодоровском: он ходил тогда к гипнотизёру Райкову, потому что страдал подростковой бессонницей и паническими атаками, довольно частыми в этом возрасте. Райков был человек очень интересный, во многих отношениях опасный и разнообразно талантливый. Он занимался всякого рода парапсихологией и в том числе Распутиным, это привело его на съёмки «Агонии» — фильма, которого как бы не существовало, но на «Мосфильме» он был доступен, и посмотреть его было, в принципе, можно. Он там и сыграл министра внутренних дел Алексея Хвостова. Я тоже был у Райкова, уже по линии всё того же родного журфака, где усилиями Засурского создалась весьма вольная атмосфера — более вольная, чем в первые годы перестройки. Как раз когда я к нему пришёл, у него был Алексей Петренко — знакомый с ним именно по «Агонии», легендарный Распутин, я его тогда увидел впервые. Райков показывал любимый эксперимент — внушал испытуемым, что они Леонардо да Винчи, и они начинали хорошо (на любительском уровне) рисовать. Я оказался совершенно негипнабелен, потому что мне было очень смешно смотреть, как Райков большим пальцем ноги включал магнитофон, и тот начинал его голосом говорить: «Как легко, как приятно дышать! Глубже! Глубже!» Это «глубже» вызывало у меня тогда — что вы хотите, шестнадцать лет — однозначно эротические коннотации, и я еле сдерживал смех. Самым гипнабельным оказался самый глупый и тщеславный студент нашей группы, он потом к Райкову долго ещё ходил и говорил, что достиг потрясающих результатов. Мне же сразу показалось, что риски тут серьёзнее бонусов, но впечатление от весенней ночи, от таинственной мансарды — точней, чердака где то на Малой Бронной,— от общей атмосферы полузапретности осталось надолго. Такое же ощущение было от сквотов в доме, где первую ночь после венчания провёл Блок, и там теперь бродит его призрак,— от дома на Арбате, где теперь музей Окуджавы, от студии Сергея Тырышкина, который заселил пустой дом на Петровке… Я застал эти московские, а не только питерские, сквоты. В конце 80 х их было много. В 1987 году, накануне армии, я месяц прожил с тогдашней подругой в выселенном доме на Арбате, а в 1993 м — с другой подругой — в так называемом доме Наркомфина на Новинском. То есть эта подпольная Москва мне хорошо знакома и до сих пор в каком то смысле реальней собянинской похорошеллы — где наверняка есть свои тайные углы; в переломные времена их не может не быть.

Особая глава жизни — театры студии, вроде спесивцевской, с которыми я дружил потому, что атмосфера их была совершенно мистической; в каждом районе был районный дом пионеров, в каждом таком доме была театральная студия, и первый человек, оценивший мои стихи, был Александр Хаимович Тойбер, руководитель студии в нашем доме пионеров. Дворец — поднимай выше — был уже элитой, а в домах пионеров ставились простецкие спектакли, но руководили ими непризнанные гении, театральные авангардисты. Они то и просвещали нас, объясняя, что были не только советские признанные авторы, но и, например, Мандельштам, и Платонов, и Булгаков. (Семинар по «Мастеру и Маргарите» читал в той же Школе юного журналиста её ректор Андрей Воронкевич, ныне известный филолог, а тогда аспирант, и многие фанаты Булгакова стекались на эти семинары 1983 года.) Литстудией при Дворце пионеров рулил Александр Архангельский, тогда начинающий поэт. В одной такой студии занималась Александра Лацис, с которой мы потом познакомились в «Московском комсомольце», оба там внештатничая перед журфаком,— в этой студии часто появлялся молодой бард Александр Перов, автор песни «Мы не выходим из боя, чтобы остаться в живых», которая широко пелась по таким же студиям и чердакам.

Главным поэтом этого времени был Виктор Коркия. Сегодня его знают в основном как драматурга. Думаю, лирика Дениса Новикова и Олега Хлебникова не могла бы без него состояться: они написали больше и, возможно, лучше, чем он,— но в его лирике 70–80 х они уже содержались в концентрированном виде. Я мог бы процитировать «Синюю розу», широко известную в узких кругах, или «Гималаи», но вспомню лучше совсем короткое и отчаянное:

Тяжёлый случай, но — счастливый!
А мог бы и несчастьем стать.
Как сладко с девочкой красивой
о светлом будущем мечтать!

Какой кошмар,— вдыхая запах
её неполных двадцати,
идти туда, на юго запад,
и целоваться по пути!..

Жизнь безнадёжно исковеркав,
вдохнуть — и сразу всё забыть,
зайти за маленькую церковь
и честно душу загубить!..

Под этой низкой серой тучей,
за этой каменной стеной
спаси меня, тяжёлый случай,
от тягомотины земной!..

Это наше Никулино, наш юго запад, наше бледное семидесятническое эхо того «Юго Запада», который вошёл в русскую поэзию в 20 е с морским одесским ветром, с переездом Багрицкого. И тем же приморским ветром, той же близостью моря пахло в новостройках, всегда стоящих как бы на побережье.

Нельзя не упомянуть в этом контексте рок кабаре Алексея Дидурова «Кардиограмма», куда я пришёл сразу после армии, летом 1989 года. Он был журналистом «Юности» и «Комсомолки», блистательно начавшим в 60 е и отовсюду выгнанным в 70 е, автором эпических поэм и замечательных песен — его песенная поэма «Райские песни» о дворе на Петровке была не менее известна, чем ранние вещи Башлачёва.

Collapse )
berlin

Дмитрий Быков «Сумерки империи» // 2021 год

«Без очереди. Сцены советской жизни в рассказах современных писателей» // Москва: «АСТ» («Редакция Елены Шубиной»), 2021, твёрдый переплёт, 528 стр., ISBN 978-5-17-137571-3


Сумерки империи

окончание, начало здесь

3

Мы застали сумерки империи,
Дряхлость, осыпанье стиля вамп.
Вот откуда наше недоверие
К мертвенности слишком ярких ламп,
К честности, способной душу вытрясти,
К ясности открытого лица,
Незашторенности, неприкрытости,
Договорённости до конца.

Ненавидя подниматься затемно,
В душный класс по холоду скользя,
То любил я, что необязательно,
А не то, что можно и нельзя:
Лёгкий хмель, курение под лестницей,
Фонарей качание в окне,
Кинозалы, где с моей ровесницей
Я сидел почти наедине.

Я любил тогда театры студии
С их пристрастьем к шпагам и плащам,
С ощущеньем подступа, прелюдии
К будущим неслыханным вещам;
Всё тогда гляделось предварением,
Сдваивалось, пряталось, вилось,
Предосенним умиротворением
Старческим пронизано насквозь.

Я люблю район метро «Спортивная»,
Те дома конца сороковых.
Где Москва, ещё малоквартирная,
Расселяла маршалов живых.
Тех строений вид богооставленный,
Тех страстей артиллерийский лом,
Милосердным временем расплавленный
До умильной грусти о былом.


Я вообще люблю, когда кончается
Что нибудь. И можно не спеша
Разойтись, покуда размягчается
Временно свободная душа.
Мы не знали бурного отчаянья —
Родина казалась нам тогда
Тёмной школой после окончания
Всех уроков. Даже и труда.

Помню — еду в Крым, сижу ли в школе я,
Сны ли вижу, с другом ли треплюсь —
Всё на свете было чем то более
Видимого: как бы вещью плюс.
Всё застыло в призрачной готовности
Стать болотом, пустошью, рекой,
Кое как ещё блюдя условности,
Но уже махнув на всё рукой.

Я не свой ни белому, ни чёрному
И напора, бьющего ключом,
Не терплю. Не верю изречённому
И не признаюсь себе ни в чём.
С той поры меня подспудно радуют
Переходы, паузы в судьбе.
А и Б с трубы камнями падают.
Только И бессменно на трубе.

Это время с нынешним, расколотым,
С этим мёртвым светом без теней,
Так же не сравнится, как pre coitum
И post coitum; или верней,
Как отплытье в Индию — с прибытием,
Или, если правду предпочесть,
Как соборование — со вскрытием:
Грубо, но зато уж так и есть.

Близость смерти, как она ни тягостна,
Больше смерти. Смерть всегда черства.
Я и сам однажды видел таинство
Умирания как торжества.
Я лежал тогда в больнице в Кунцево,
Ждал повестки, справки собирал.
Под покровом одеяла куцего
В коридоре старец умирал.

Было даже некое величие
В том, как важно он лежал в углу.
Капельницу сняли («это лишнее»)
И из вены вынули иглу.
Помню, я смотрел в благоговении,
Как он там хрипел, ещё живой.
Ангелы невидимые веяли
Над его плешивой головой.

Но как жалок был он утром следующим.
В час, когда, как кучу барахла,
Побранившись с яростным заведующим,
В морг его сестра отволокла!
Родственников вызвали заранее.
С неба лился серый полусвет.
Таинство — не смерть, а умирание.
Смерть есть плоскость. В смерти тайны нет.

Вот она лежит, располосованная,
Безнадёжно мёртвая страна —
Жалкой похабенью изрисованная
Железобетонная стена,
Ствол, источенный до основания,
Груда лома, съеденная ржой,
Сушь во рту и стыд неузнавания
Серым утром в комнате чужой.

Это бездна, внятная, измеренная
В глубину, длину и ширину.
Мелкий снег, и тишина растерянная.
Как я знаю эту тишину!
Лужа замерзает, арка скалится,
Клонятся фонарные столбы,
Тень от птицы по снегу пластается,
Словно И, упавшее с трубы.

[1999 год]
berlin

Дмитрий Быков + Константин Райкин (видео) // «YouTube. ЖЗЛ с Дмитрием Быковым», 6 июля 2021 года




Константин Райкин
в программе ЖАЛКАЯ ЗАМЕНА ЛИТЕРАТУРЫ
с Дмитрием Быковым
№29


Константин Аркадьевич Райкин — не просто руководитель одного из самых успешных театров современной России. И не просто отважный экспериментатор, который позволяет работать в «Сатириконе» самым спорным режиссерам сегодняшнего дня. Но когда мы говорим об актере, актере совершенном, мы представляем именно Райкина — с его фантастическим пластическим даром, с его перевоплощением, с таким умением держать аудиторию, какое мало кому доступно.

Райкин правильно сказал: «Почему меня в театре называют Костя? Потому что пока человек договорит «Константин Аркадьевич», я буду уже в другом углу коридора». И это действительно так. Эта стремительность перемещений, страшное самоедство, невероятное честолюбие и постоянная готовность начинать все с нуля делают Райкина лично для меня самым симпатичным явлением в сегодняшнем российском репертуарном театре. Я знаю, что такое заявление некоторых может и разозлить, но Райкину настолько не привыкать всех раздражать, что это ему уже будет как с гуся вода.


Таймкоды:

00:00 я каждый раз был однолюбом
00:37 про смысл искусства, волчий час, про то, чем можно спастись и что можно сдавать по восемь раз
06:04 про мировоззрение, расслоение, недоверие и свободу и систему запретов
09:03 как играть положительных и отрицательных персонажей, что интересно актеру, и как исследовать зло
12:41 как работают режиссеры, как уживаются худ рук и актер в одном лице, про сознательный выбор киноролей и что пролетело мимо
16:54 реклама Ozon Express
19:30 про неснятую картину по сценарию Киры Муратовой
20:42 вопрос от «Авиасейлс»
21:50 про МХТ, его нынешнего худрука Сергея Женовача, «окопные отношения» с Олегом Табаковым — и что такое «комплекс полноценности»
27:39 про Достоевского, «писк индивидуализма», гниду с огромным интеллектом и про разделение жизни на до и после
34:58 про Кафку, про то, как играть насекомых, и про эпиграф жизни
38:50 что такое быть однолюбом, про молодежный промискуитет и способы пережить отказ и что сказал Аркадий Райкин, когда узнал о похождениях сына
41:51 про анкету Тарковского, одно-единственное желание, месть, Ингмара Бергмана и фильмы Антониони
46:27 какую фразу сказала Наталья Гундарева, про формулу жизни, «Короля Лира» и какой фильм Константин Райкин всегда досматривает до конца
52:56 про Юрия Любимова, Театр на Таганке и про то, что было в ленинградской квартире Райкина с Высоцким
57:01 про театральные типажи, ненавидимые вещи, лучшие роли мужского репертуара, Пьера Ришара, Иннокентия Смоктуновского и про то, что сейчас смотреть в «Сатириконе»
01:03:00 вопрос про любимое животное









Подписывайтесь на канал Дмитрия Быкова ЖЗЛ:
https://www.youtube.com/c/ЖЗЛсДмитриемБыковым

По вопросам сотрудничества: zhzldb@imagency.team

Instagram Дмитрия Быкова: https://www.instagram.com/dmi_bykov/
Facebook Дмитрия Быкова: https://www.facebook.com/BykovDmitriyLvovich
Сайт лектория «Прямая речь» https://www.pryamaya.ru/