July 7th, 2021

berlin

Laura Starink // «Raam op Rusland», 15 juni 2021

Vergiftiging van dichter Dmitri Bykov is een enge echo uit het verleden

Twee jaar geleden kreeg de dichter Dmitri Bykov in het vliegtuig naar Oefa ernstige vergiftigingsverschijnselen. Hij was op weg naar een van zijn vele literaire optredens in het land. Na tien dagen coma kwam hij bij en hij deed het schouderophalend af. Volgens onderzoekscollectief Bellingcat was de vergiftiging identiek aan die van Aleksej Navalny. Dezelfde FSB'ers volgden de dichter op zijn toernee. Bykov is overtuigd. 'Ik was kennelijk de volgende op de lijst'.

Op 16 april 2019 vloog dichter, schrijver, literatuurwetenschapper en radiomaker Dmitri Bykov van de Oeral-stad Jekaterinburg naar Oefa, de hoofdstad van Basjkortostan in Rusland. Aan boord werd hij ernstig ziek, moest braken, het zweet parelde op zijn voorhoofd en hij verloor af en aan het bewustzijn. Uit onmacht ging hij in het gangpad liggen.

In een kliniek in Oefa bracht men hem in een kunstmatig coma. Na grote druk van de hoofdredacteur van zijn krant Novaja Gazeta gaven de artsen toestemming om hem naar de gespecialiseerde neurologische Boerdenko-kliniek in Moskou over te vliegen. Vijf dagen later ontwaakte hij in een Moskous ziekenhuisbed. De diagnose bleef onduidelijk: hersenoedeem en gevaarlijk hoge glucosewaardes in het bloed. De artsen spraken ook van een mogelijke ‘bacteriële voedselvergiftiging’.

Kort nadat hij bij kennis was gekomen presenteerde hij met een ietwat groggy stem vanuit zijn ziekenhuisbed gewoon zijn populaire live nachtprogramma op radiostation De echo van Moskou. Van een van zijn grote schare luisteraars kreeg hij onmiddellijk de vraag of hij dacht vergiftigd te zijn door de geheime dienst — ook vóór de moordaanslag op Navalny gingen in Rusland bij onduidelijke vergiftigingsverschijnselen alle alarmbellen rinkelen. Er waren immers al een aantal verdachte vergiftigingen of doden in dissidente kringen in Rusland geteld.

Bykov (53) wees die suggestie destijds op de radio van de hand: ‘Als ze me hadden willen vergiftigen dan hadden ze dat wel gedaan en me zeker niet per vliegtuig naar de Boerdenko-kliniek hebben laten transporteren.’ Ik loop hier niemand in de weg, zei hij er nog bezwerend achteraan.

Hetzelfde moordteam als bij Navalny

Sinds de gifaanslag op Aleksej Navalny, een jaar later, weten we beter. Dankzij de onthullingen van onderzoekscollectief Bellingcat kennen we tot in detail de werkwijze van het moordteam van de FSB, die de oppositieleider vergiftigde met het zenuwgas novitsjok. De aanslag op Bykov verliep een jaar eerder exact volgens hetzelfde patroon.

Bellingcat heeft nu via achterhaalde vluchtgegevens vastgesteld dat dezelfde mannen die Navalny volgden en vergiftigden ook in de onmiddellijke omgeving van de dichter Bykov verkeerden toen hij ziek werd. Twee leden van het FSB-team, Vladimir Panjajev van de Tweede Dienst (de afdeling anti-extremisme) en Valeri Soecharev van het Instituut voor Criminalistiek (reizend onder pseudoniem Nikolaj Gorochov), waren op 13 april 2019 in de buurt van Bykov in Novosibirsk en vlogen de volgende ochtend vroeg met last minute tickets terug naar Moskou. Bij twee eerdere gelegenheden volgden zij de dichter naar Oefa en Rostov aan de Don.

'De zaak van Dmitri Bykovs vermoedelijke vergiftiging lijkt verbluffend veel op die van Aleksej Navalny, inculsief een langdurige achtervolging, de aanwezigheid van dezelfde FSB-officieren, kort voor de vergiftiging, in de buurt van het slachtoffer, een reeks dezelfde symptomen en een coma tijdens een vlucht, en aanvankelijke tegenwerking van hogerhand bij het overbrengen van het slachtoffer naar een beter geëquipeerde medische instelling', aldus Bellingcat. Bykov bevestigde dat zijn symptomen sterk op die van Navalny leken.

Het onderzoeksteam van Bellingcat sprak met chemische experts die zeiden dat de ernstige medische symptomen bij Bykov goed te verklaren waren uit de neurologische effecten van fosfaatvergiftiging, zoals bij novitsjok. Bewijs voor het gebruik van novitsjok levert Bellingcat overigens niet, want anders dan in het geval van Navalny had men niet de beschikking over de medische analyses van Bykov en de dichter is uiteraard evenmin in het buitenland onderzocht.

Nog een overeenkomst: tegenwerking van de overheid. Dmitri Moeratov, hoofdredacteur van de Novaja Gazeta, waar Bykov medewerker is, stuurde direct een vliegtuig met twee reanimatologen om de schrijver naar Moskou te halen. De piloot kreeg onderweg een telefoontje van het ministerie van Gezondheidszorg met het bevel om rechtsomkeer te maken. Alleen ingrijpen van Moeratov voorkwam dat de piloot daaraan gehoor gaf.

De FSB’ers volgden Bykov sinds 2018 enkele keren op zijn toernees door het land, waar hij volle zalen trekt met zijn literaire lezingen en ontmoetingen met lezers. Zo reisden zij hem achterna toen hij in 2018 naar Oefa vloog om kinderen te inspireren met Astrid Lindgrens rebelse kinderheld Karlsson van het dak. Later waren zij in de buurt toen hij een lezing hield over Harry Potter.

Volgens Bellingcat heeft het team zijn ondergoed vermoedelijk op 13 april met gif bewerkt op zijn hotelkamer in hotel Domina in Novosibirsk, waar hij deelnam aan Totalny Diktant, de Russische variant van ons Nationaal Dictee. Pas twee dagen later trok Bykov het t-shirt aan, op de ochtend dat hij naar Oefa vloog. Bykov overleefde de aanslag mogelijk omdat hij het vergiftigde t-shirt in de ambulance uittrok, toen hij het benauwd kreeg. Zijn lichaam vertoonde een onduidelijke zwerende rode plek.

Bykov zelf noemt het bewijsmateriaal van Bellingcat nu overtuigend. ‘Het lijkt op een staatsprijs en ik zal niet verhelen dat ik het aangenaam vind dat mijn bescheiden activiteiten worden gehonoreerd met zulke enorme uitgaven. Alleen al die vliegtuigtickets! Ik had het liever cash uitgekeerd gekregen', zei de dichter verbazend laconiek tegen de krant Kommersant. Tegen Bellingcat zei hij dat 'de motieven van het Kremlin niet noodzakelijkerwijs kenbaar zijn' en dat hij vermoedelijk 'gewoon de volgende op de lijst was'. Ook Aleksej Venediktov, hoofdredacteur van De echo van Moskou, is overtuigd dat er een vergiftigingspoging heeft plaatsgevonden.

In een podcast met Bellingcat-onderzoeker Christo Grozev en Roman Dobrochotov, onderzoeksjournalist van de Russische site The Insider, zei Bykov wel te hopen dat de overheid in de onthulling geen aanleiding zal zien een rechtszaak tegen hem te beginnen. 'In Rusland houdt men niet van mensen die het overleven,' zei hij en ook de ontmaskering van de FSB'ers kan tot wraakzucht leiden. Een rechtszaak is in Rusland zo in elkaar geflanst. 'Als er één ding is wat ik niet wil dan is het hier achter de tralies belanden'.

Collapse )
berlin

Дмитрий Быков: курс «Как написать захватывающую историю» // «Прямая речь», 8–11 июля 2021 года

Дмитрий Быков


Дмитрий Быков:
курс «Как написать захватывающую историю»


авторский интенсив писательского мастерства Дмитрия Быкова (17+)

8–11 июля 2021 года — четверг–воскресенье — 19:00

лекторий «Прямая речь», Ермолаевский переулок, д.25

цена: 20.000 руб.


С 8 по 11 июля писатель Дмитрий Быков проведет свой 4-дневный очный курс писательского мастерства в лектории «Прямая речь».

На этом курсе вы научитесь писать увлекательные короткие тексты: рассказ, статью, пост в соцсетях. Разберете композицию, сюжет, динамику, конфликты, образ героя, любовную линию, финал и многое другое.

Как построено обучение:

— каждый день встречаемся очно в лектории «Прямая речь» на Патриарших,
— занимаемся в небольшой группе,
— изучаем секреты писательского мастерства и феномен интересного,
— выполняем задания на отработку практических навыков на каждом уроке,
— получаем домашнее задание,
— после прохождения курса каждый участник пишет свой рассказ, и Дмитрий Быков дает на этот текст рецензию.

Вот что говорит Дмитрий Быков о своем авторском курсе:

«Самый сложный и в то же время самый важный жанр в литературе — это рассказ. Потому что на его маленьком пространстве надо выполнить иногда совершенно романную задачу, то есть рассказать жизнь, поставить главный вопрос, обозначить литературный метод.

Уметь писать увлекательно и владеть сторителлингом — это soft skills современного человека. Умение писать развивает креативность, адаптивность, умение презентовать себя и встать на место другого человека.

Как это сделать, как этому научиться, структурировать, писать увлекательно, быть интересными и востребованными? Уверяю вас: после нашего четырехдневного курса каждый сможет этому научиться. А после окончания наших занятий у каждого из вас будет две недели на написание своего рассказа, который вы можете мне выслать, и я обещаю, что я его прочту и дам вам обратную связь. Уверен, наш курс сделает вас увереннее в себе, приходите».

Расписание занятий:

8 июля, 19:00 Сюжетная линия: как ее найти и не потерять?

Учимся находить сюжет для рассказа. Дмитрий Быков раскроет секрет пяти составляющих, которые необходимы для увлекательного и интересного сюжета.

9 июля, 19:00 Блоги и посты — это тоже рассказы!

Учимся писать короткий текст в соцсетях. Когда говорят, что современные люди не читают, — это ошибка: они читают страшное количество текстов в соцсетях. Самые увлекательные и интересные тексты в соцсетях пишутся именно по законам рассказа.

10 июля, 19:00 Любовный сторителлинг

Описывать любовь очень трудно, но без любовной линии невозможен почти никакой интересный текст. Как писать про любовь, чтобы не было мучительно стыдно, — на нашем третьем уроке.

11 июля, 19:00 Фантастические твари, где они обитают и как про них писать

На четвертом занятии мы займемся фантастической и мистической линией в рассказе. Монтаж любой темы с мистической имеет огромные перспективы, а лучше всего стыкуются финансы, политика и мистика. А еще поговорим о том, как написать финал.

После курса вы получите:

— конспект каждого занятия,
— книгу Дмитрия Быкова с подписью автора,
— диплом,
— подарочный сертификат на 5 лекций Дмитрия Быкова.

В конце курса запланировано чаепитие и обсуждение итогов с Дмитрием Быковым.

Если вы давно хотели научиться писать, то самое время это сделать на весеннем курсе вместе с писателем Дмитрием Быковым, который еще и потрясающий педагог.

Занятия проходят в небольшой группе в лектории «Прямая речь»: м. «Маяковская», Ермолаевский пер., 25.

berlin

Дмитрий Быков «Неюбилейное: послесловие» // 2020 год

«Русский модернизм и его наследие» / коллективная монография в честь 70-летия Н.А.Богомолова / под ред. А.Ю.Сергеевой-Клятис, М.Ю.Эдельштейна / серия: Научная библиотека // Москва: «Новое литературное обозрение», 2021, твёрдый переплёт, 840 стр., ISBN 978-5-4448-1548-9


Неюбилейное: послесловие

Смерть Николая Алексеевича Богомолова не изменила его облика, он и при жизни представлялся идеалом учёного, учителя и друга, и потому я ничего к этому тексту, написанному к его 70-летию, не добавляю.

Есть вещи трудновообразимые. Трудно представить, что Н.А.Богомолову 70 лет, но ещё трудней современному студенту представить, кем был Н.А.Богомолов для первокурсника журфака 1984 года, с учётом того, что этот первокурсник рос вполне советским человеком, хоть и с зачатками литературного вкуса.

Богомолов был существом из другого мира, потому что на свой семинар по Серебряному веку он запросто приносил американский трёхтомник Мандельштама и, более того, давал его подержать. Там же он мог сказать, что «Москва — Петушки» не подлежит рассмотрению в контексте советских шестидесятых годов, ибо это произведение гениальное и контекст его шире. Там же он говорил, что главным критерием оценки писателя является изобразительная сила, и по этому критерию некоторые сцены «Живи и помни» Распутина — он безошибочно называл их — обгоняют и всех деревенщиков, и почти всех горожан. Там же он мог сказать — до всяких набоковских публикаций в СССР,— что статья Олега Михайлова «Верность» является, мягко говоря, черносотенной (а я из этой статьи вообще узнал про «Приглашение на казнь»).

И наконец, он мог прочесть на семинаре совершенно свежего Окуджаву — «Оставьте меня с моей музыкой, мне как-то спокойнее с ней» (печатался впоследствии исправленный вариант), и обронить «Когда в КСП-десятитомнике Окуджавы я редактировал том песен и уточнял у него даты…». Боюсь, что сегодняшний читатель едва ли представит, кем был для студента 1984 года и Окуджава: непостижимо было, что с ним можно разговаривать, а самое странное, что в этом моём отношении к нему ничего не изменилось. Я поверить не могу, что брал у него интервью и читал ему стихи. И это отношение к нему — более чем благоговейное — нас с Н.А. совершенно уравнивало: в недавней богомоловской книге об авторской песне я с чувством счастья прочёл, что по крайней мере в одной области именно в песнях — Окуджава проявлял все черты гения (добавим: сам никогда не понимая, как это у него получается и как вызвать это состояние).

А надо иметь в виду, что в это время у Окуджавы началась вторая молодость, так точно совпавшая с новым «ожиданьем перемен», как пелось во «Втором послевоенном танго»; он стал опять выступать с песнями — и какими песнями! Даже не «Римская империя», но «Счастливый жребий», «Арбатский эмигрант», «Портленд» — всё это были большие события нашей жизни, этими цитатами разговаривали. И, скажем, «Дерзость, или Разговор перед боем» я впервые услышал именно в чтении Богомолова, и он прокомментировал, что более рискованной песни у Окуджавы не было, потому что это посягательство на главное. Главное не формулировалось, но понималось без расшифровок: главным был страшно остофигевший всем и бессмертный, как выяснилось, советский милитаризм. Тогда было понятней, чем сейчас, что у страны две духовных скрепы — тюрьма и война, и именно они были темой большинства народных песен ХХ века, о чём тогда же писал Синявский,— но Синявского я тогда ещё не читал. Зато мысль о новом существовании фольклора, то есть о качественном изменении его творцов, Богомолов уже тогда высказывал в разговорах об авторской песне. (NB! Хорошо помню, что в его пособии по введению в литературоведение анализировалось — в связи с разговором о рифме — стихотворение Окуджавы «Не пугайся слова «кровь»», и в порядке особой честности сообщалось, что в финале стихотворения ирония снижает накал и портит дело; отчётливо помню, что это совпадало с моими ощущениями и что, значит, мы так любим Окуджаву, что можем себе позволить даже замечать у него слабости.)

Богомолов занимался самыми интересными вещами: Серебряным веком, литературными полемиками, эзотерикой (разумеется, в литературном её преломлении), а также авторской песней. Тогдашнему дилетанту, сколь угодно пылкому, трудно было оценить объём его архивной работы и диапазон интересов, но он откуда-то знал всё. Я сказал ему как-то, что о жизни Блока он знает значительно больше Блока, но он скромно заметил, что это естественно: Блок не читал ни мемуаров о себе, ни дневниковых записей своего окружения, ни чужой переписки.

Он без преувеличения открыл читателю образ Зиновьевой-Аннибал, издав и подробно прокомментировав их переписку с Вячеславом Ивановым (и в комментариях к этой переписке, поверх понятной исследовательской трезвости в оценке её, скажем, прозаических писаний, я чувствую огромную любовь и сострадание к этим фантастическим личностям: к ней, к Иванову, к Вере Шварсалон, Анне Минцловой, ко всему запутанному клубку их уродливых и всё же безумно интересных отношений; а если учесть, что Вера была ещё влюблена в Кузмина, который по определению не мог ей ответить,— что за клубок фриков!).

И кстати — до Богомолова как только не расшифровывали кузминский «Конец второго тома», но стоило ему догадаться, что это описание сна, как всё встало на свои места. Применительно к Кузмину Богомолов вполне мог бы повторить гордую набоковскую фразу о Пушкине — «Я сделал для него не меньше, чем он для меня»: их с Малмстадом книга надолго останется образцовой.

Ну и вот весь этот комплекс прекрасных вещей до такой степени действовал на студенчество переходной эпохи, столь близкой типологически к тому же Серебряному веку,— что журфак воспринимался как место совершенно волшебное. И когда после третьего курса загребли меня в армию, одним из самых отрадных воспоминаний о нём был именно Богомолов, и мысль о том, что я вернусь на его семинар, необычайно меня грела. Замечу, что Богомолов перестроечных времён ничем не отличался от более раннего,— он и тогда ни в чём себя не ограничивал, и на вопрос, почему бы в СССР не печатать невиннейшего Георгия Иванова, мог процитировать, не понижая голоса:

«Россия тридцать лет живёт в тюрьме,
На Соловках или на Колыме.
И лишь на Колыме и Соловках
Россия та, что будет жить в веках».


От него же я получил на почитать «Некрополь» Ходасевича, каковой источник кажется мне ничуть не достоверней «Петербургских зим» того же Иванова, но литературное его качество и убедительность, скажем так, преувеличений не в пример выше.

Одним из примечательнейших умений Богомолова-исследователя — а не только преподавателя, что как раз естественно при попытке увлечь студента литературным процессом,— представляется мне именно выбор самого вкусного: полемика, преломление в лирике сложных личных отношений, эзотерические кружки и мистические — а то и наркотические — эксперименты русских литераторов той пограничной эпохи, всё то, что Ходасевич обозначил термином «жизнетворчество». Из одного разговора с ним в метро при случайной встрече выросла целая линия «Остромова»: действительное место Елизаветы Дмитриевой в антропософском сообществе Ленинграда 1925 года оказалось для меня открытием.

Мне именно кажется важным особый талант Богомолова обнаруживать и по возможности раскрывать — хотя они принципиально нераскрываемы — наиболее притягательные тайны: фольклорность, волшебное качество, делающее одну песню живучей и популярной, а другую нет (это особенно интересовало самого Окуджаву: неужели дело в том, что некоторые сюжеты исполнителю проще всего примерить на себя?). Возникновение — или выпрыгивание на первый план — тех или иных жанров, вроде плутовского романа в двадцатые, когда разнообразные заклинатели изо всех сил выкликают роман производственный, а он не пишется, пишутся «Одесские рассказы». Исчезновение — иногда физическое, как в случае Минцловой, а иногда уход в народ, как в случае Александра Добролюбова,— наиболее ярких выразителей эпохи. Таинственная связь игромании и творческой стратегии (отслеженная Богомоловым на примере Маяковского и Ходасевича, как бы мельком). Непроизвольно возникающие сюжетные и биографические инварианты того или иного автора — в случае Андрея Белого, скажем, который хронически влипал в треугольники (и богомоловское разгадывание «Огненного ангела» на семинарах было увлекательнейшим опытом). Боюсь, Богомолов — строгий исследователь, придирчивый критик, образцовый публикатор, то есть собственно строгий учёный,— в глазах современников отчасти заслоняет другую свою ипостась, человека, сохранившего детский восторг перед тайной, перед «тонкими властительными связями» между размером и ритмом, темой и формой, судьбой автора и его сюжетами.

Не случайно поэтому его пребывание на журфаке, таком провинциальном с научной точки зрения,— он был при Засурском столицей российской американистики, но филологи о нём отзывались пренебрежительно. Однако главная черта истинного журналиста — любопытство, а Богомолову оно присуще в высшей степени,— оно и создаёт учёного, а тщеславие его вообще не заботит. Он сохранил первую читательскую реакцию, безупречность вкуса. Очень хорошо помню день, когда он пришёл на семинар и сказал: ребята, сегодня по плану Блок, но я подумал — как можно говорить о Блоке? Это же всё равно что о Пушкине. Давайте про Сологуба.

Ландау говорил: тот не физик, кто не замирает перед красотой — именно красотой!— общей теории относительности. Тот не филолог, кто не чувствует исключительности Блока. Есть авторы, которые Блока не любят, но с ними ещё можно иметь дело: они по крайней мере понимают масштаб — как Бродский, например,— и раздражаются поэтому. А есть те, кто не чувствует, из‐за чего сыр-бор: эти вообще глухие. Не может быть филологом начисто лишённый вкуса структуралист-математик, которому всё равно, где обнаруживать структуры; меня всегда трогал детский восторг Жолковского — структуралиста из структуралистов — перед какой-нибудь строчкой Мандельштама, способность многократно восклицать: «Взяв на прикус серебристую мышь, а?!» — и на вопрос, что это значит, отвечать «Какая разница!». Мельчук не был бы Мельчуком, если бы Аксёнов или Окуджава, встреченные живьём, не вызывали у него детского трепета, несовместимого, казалось бы, с академическим статусом. Богомоловский вкус, врождённый, необыкновенно точный, его знание наизусть гигантского поэтического массива, его благоговение перед людьми, этот массив создающими,— в сочетании с тихим ехидством скептических оценок, — всё это делает его тем идеальным интерпретатором, о котором мечтают поэты всех времён.

Он давно и устойчиво признан, и сборник «От Кибирова до Пушкина», вышедший к его 60-летию, зафиксировал его статус, и мало кого из современников можно поставить рядом с ним в смысле авторитета, и самая физическая мощь и огромность Богомолова задолго до этого утверждали его масштаб. Но мало ли статусных учёных, встреча с которыми всё же не становится событием? И когда жена, заканчивавшая филфак, выбирала межфакультетский курс — я подвёл её к Богомолову совершенно с тем же трепетом, с которым записывался на его семинар ровно за 30 лет до того, и ходил с ней на эти семинары, слушая те же — и радикально обновлённые — лекции про русский модерн. Это было фантастическое путешествие, доказавшее мне в очередной раз, что время — абсолютная фикция. Так что почему бы и не поздравить учителя без всякого календарного повода — просто с тем, что ощущение счастья и чуда продолжает исходить от него? Большое счастье — чувствовать себя перед кем-нибудь вечным учеником; в 20 лет это далеко не так понятно, как в 50.
berlin

Дмитрий Быков (фотография)

Фотограф Максим Земнов. «Писатели в объективе: 1978–2020» // «Ridero», 2020, ISBN 978-5-0051-8612-6

Дмитрий Быков


Феномен Быкова — в диалектике его судьбы (не биографии!), в единстве и столкновении быта и бытия в судьбе. В особом быковском мучительном, опасном для жизни дуализме (быт, пороки — масса; бытие, идеалы — масса; масса плюс масса — сверхмасса и взрыв: принцип ядерной бомбы). Подвиг Быкова — в его таком же разрывном творчестве: строить всю свою поэзию на принципате беззащитности и бессилия, на антипафосе страха и распада, и в то же время в гордом одиночестве последнего в поле воина создавать по классическим канонам стихотворную гармонию, этим преодолевая, побеждая страх и распад.

Алексей Дидуров


Дмитрий Львович Быков (Зильбертруд), прозаик, поэт, публицист, журналист, колумнист, радио- и телеведущий. Родился в 1967 г. в Москве. Окончил журфак МГУ. Автор свыше 50 книг, публицистических, литературоведческих, полемических статей. Живёт в Москве.