July 31st, 2021

berlin

Сны...

The Fokin is the message @AlexandrFokin («Twitter», 06.02.2012):

приснился сон, что Дмитрий Быков выступает в ЧелГУ, интересно это можно расценивать как экстремизм и раскачивание лодки?

Дарья Кашкевич @dasha_kshkvch («Twitter», 15.07.2012):

По опыту знаю,что Дмитрий Быков снится к долгой задушевной беседе с хорошим человеком. #сонникоппозиционера

Sveta S @Shchelokova («Twitter», 15.02.2015):

Снился Дмитрий Быков. Он пришел в гости и предлагал вместе покурить.

Константин Анатольевич Крылов («Facebook», 23.07.2015):

МЁРТВАЯ СМЕРТЬ

Прилёг ненадолго днём. Приснился поэт Дмитрий Быков, который стоял посреди Сыктыквара (это было не видно, это было как бы знание, что вокруг Сыктыквар) и под музыку огромного оркестра (она исходила буквально отовсюду) читал стихи примерно такого содержания:

Пети-мети прислал ненаёба
И всегда попадает в неё
Нищеёба моя, нищеёба,
Пищеюдое наже живьё!


Я подумал, что для Быкова это как-то слишком талантливо и проснулся.

Клавдий М. @Zeremoniell («Twitter», 07.10.2017):

Во сне дмитрий быков впаривал мне свою литературу [Nauseated face]...

Траппер @thetrapperest («Twitter», 17.12.2017):

Во сне Дмитрий Быков говорил мне что я жирный.
Не стихами, но всё равно поэтично, как он умеет.

волче @dussstyboy («Twitter», 04.05.2018):

я только что вспомнил, что мне приснилось как Дмитрий Быков РАЗБИЛСЯ НА САМОЛЕТЕ, и из-за этого я плакал буквально весь сон

по-моему мой внутренний филолог совсем ебобо, ПРОСТИТЕ ДМИТРИЙ

ярмарка тщеславика @victozavr («Twitter», 01.11.2018):

Я не понимаю, почему мне постоянно снится нечто подобное, но сегодня во сне Дмитрий Быков обсирал мой несуществующий стих.

грёзы кисловодска @_love_snape («Twitter», 24.03.2019):

сегодня снился какой - то ебанутый бред, что на выступление к знакомому челу пришёл Дмитрий Быков и Женя Бэдкомедиан, а потом я с ними пила водку и играла в шашки.

Рагнарёк @_ithil («Twitter», 26.05.2019):

Приснился кошмар, что ко мне домой пришел Дмитрий Быков, и я с ужасом скрываю, что я филолог.

Zuk @pohhuy («Twitter», 24.06.2020):

Тем кто плохо себя вёл, во сне является Быков на переднем шасси от трактора Беларусь. Будте хорошими! [фото]

та самая @ya_ebala_v_rot («Twitter», 03.12.2020):

в тот момент я сходила с ума из-за егэ по литературе и это попытка записать сон, в котором дмитрий быков читал для меня лекцию про то как революция и иммиграция повлияла на творчество поэтов

маша @maria_adlibitum («Twitter», 24.03.2021):

Забыла вечером поплакать, вспомнила об этом во сне, когда мне приснился Дмитрий Быков, летящий на метле. Проснулась.

Galaeva Alya @GalaEvaEva («Twitter», 12.07.2021):

Приснился странный сон. Мы пришли на чью-то свадьбу, а там тамада — Дмитрий Быков.

enfant terrible @hernya_txt («Twitter», 15.07.2021):

к чему снится дмитрий быков в майке халики

Никита @academiqueee («Twitter», 31.07.2021):

ебаный свет мне приснилось что я сижу в библиотеке (??????) читаю книгу про эйзенштейна и мимо меня проходит дмитрий быков и такой: «че читаешь? ;-) ооо про эйзенштейна молодец 😉😁👍👍» и уходит (????????)

че??????????????
berlin

про усы...

Дмитрий Быков и Шервуд


Дмитрий Быков в программе «Один» от 30-го июля 2021 года:

«Помните, когда-то Дугин распинался про брадолюбие как христианскую добродетель? Какую роль в жизни и внешности человека (например, вашей) играют усы?»

Кира, я понимаю, что этот вопрос абсолютно иронический. Но если говорить серьезно, то усы — это для меня такой компромисс между тотальной цивилизованной безликой выбритостью и интенсивной бородатой волосатостью, которая указывает на связь с корнями, на стремление к архаике и так далее.

Я очень многих бородачей любил лично. В частности, я совершенно восхищался Николаем Богомоловым или Андреем Синявским, который принципиально в лагере отказывался сбривать бороду. Наверное, еще и потому, что борода для Синявского была таким знаком нонконформизма, как оно вообще и было в 60–70-е. A в 90-е это было уже таким, если угодно, знаком ориентации на почвенничество. Но не сбривать же, в самом деле?

Усы? Почему я ношу усы, это понятно. Потому что просто и лень бриться, да и потом, вообще как-то нравится мне. Я не могу объяснить, почему. Бороду не ношу именно потому, что борода, во-первых, чешется, во-вторых, она как-то старит. Может, она и согревает в холода, но я вообще очень мало мерзну. Я холод переношу довольно легко.

У меня была такая статья «Усное народное творчество» — гениальное название, придуманное Сережей Козицким, прекрасным переводчиком и редактором. Это было в «Огоньке». Когда я был в Турции, я там зашел к местному парикмахеру побриться. Просто мне стало интересно пронаблюдать такую экзотику — никогда не брился у цирюльника. И он мне пояснил, что каждой конкретной форме усов соответствует мессидж, послание — то, с чем вы приходите в мир.

Определенной формой усов вы приглашаете девушку на свидание и говорите, что вы свободны. Определенной вы признаетесь в тиранических повадках. Определенной формой вы намекаете на любовную неопытность и так далее. Всё подробно было мне расписано. Я попросил как раз сделать мне те усы, которые бы как бы призывали — посмотреть, что будет. Никакого эффекта, но сам процесс подстрижки усов был необычайно приятен — чувствуешь себя значительным клиентом.

Усы для меня — это скорее, если брать знаменитые пушкинские стихи об усах, такая доблесть, если угодно. Не могу сказать, что это как у Сальвадора Дали, который сравнивал их с ракетами. Не могу сказать, что это знак мужской экспансии. Это скорее такое чувство долга, когда мачизм, мужественность воспринимается как набор обязанностей, а не преференций. Вот так бы я сказал. И большинство симпатичных мне усоносителей, усоносцев — такие, например, как Лермонтов — они вот из этой породы. Представить Лермонтова с бородой мне было бы ужасно. Хотя он, по-моему, ее иногда отращивал.

Дмитрий Быков
Усное народное творчество

Самые «правильные» в мире парикмахерские — в Стамбуле. Цирюльники там утверждают, что знают секретный язык усов.

Кто не брился в Стамбуле — тот не брился вообще. Разумеется, речь идёт не о европейских парикмахерских где-нибудь в гостинице или в деловом квартале. Отыщите маленькую тихую цирюльню на узких улочках старого города, по которым, бывало, с таким отвращением карабкались русские аристократы, привыкшие к геометрии Петербурга. В Стамбуле всё очень круто, каменисто и запутано. Найдите парикмахерскую. Если дело происходит в выходной день, обязательно наличествует очередь из двух-трёх посетителей. Они читают газеты и лениво обсуждают новости. В Стамбуле вообще всё делается лениво, с босфорской негой. Вам предложат кофе. Потом, когда очередь дойдёт до вас, начнётся священнодействие. В старых стамбульских парикмахерских и бреют по-старому — никакой пены для бритья в жестяных тубусах, никаких гелей. В тазике обычным помазком взбивается обычная мыльная пена, душистая, густая и обильная. Вас окутывают ею, как яичным белком. Держат за кончик носа, поворачивая лицо туда-сюда. Кончик носа — единственная ахиллесова точка на лице, всё прочее в мыле. Бреют опасной бритвой, скребут жестоко, скалят зубы — чувство такое, что вот-вот полоснут. Долгий, бешеный массаж щёк. Похлопывания, сравнимые с доброй пощёчиной. Стремительное запудривание. Опрыскивание едким одеколоном с густым пряным запахом. Если мастер немножко говорит по-английски (говорящих по-русски я не встречал), он за бесплатно пообщается с вами в процессе. Мне попался разговорчивый турок лет пятидесяти, классический, с брюхом. Феску на нём я домыслил самостоятельно. Всё, как в стихах у Андрюши Добрынина:

Мне хочется сделаться турком
С улыбкою слаще халвы.
В сиропе моих домогательств,
Как муха, ослабнете вы.

Мне хочется сделаться чёртом,
Чтоб в душу внести вам разлад,
Шепча: «Этот турок противный,
Зато он ужасно богат».


Цирюльник разговаривал о прелестях своего квартала. Если верить ему, лучшие сладости пеклись тут, лучшими кебабами меня угостят тут же, а про местных девушек нечего и говорить. Вероятно, окрестные кебабники и сластодельцы ему платили тем же, то есть рассказывали посетителям, как вас здесь побреют. Насчёт кебабов я поверил, а насчёт девушек пожаловался. Местные девушки, сказал я, отводят глаза и вообще большие скромницы.

Collapse )
berlin

о Леониде Утёсове...

«Собеседник+», №7, 2021 год:

>> герои ближайших спецвыпусков
Человек-легенда. Очерк Дмитрия Быкова о Леониде Утёсове


Дмитрий Быков в программе «Один» от 30-го июля 2021 года:

«Прочел, что следующий очерк в «Собеседнике» будет об Утесове. В чем для вас тайна Утесова, и почему вы обратились к нему?»

Видите ли, я подумал: раз уж я живу август в Одессе, то почему бы в рубрику «Люди, которые изменили мир» не написать что-нибудь очень одесское? Я всегда стараюсь как-нибудь использовать местный колорит. Вот я пишу Паустовского для «Дилетанта» — его давно заказывали, и я, наконец, кажется, понял, как это написать. Именно в Одессе это понял, перечитывая здесь «Романтиков». И соответственно, Утесов.

В Утесове есть парадокс. Я собираюсь об этом написать, и мне это трудно написать. Я всё хочу сосредоточиться наконец над клавиатурой. Потому что Одесса — это не тот город, где вы можете сосредоточиться. Там всё время, как описывал это Бабель, то вы у Франкони, тот заказчики вынимают из вас душу, то у вас молодое вино, то море, и как-то вы ничего не успеваете.

Одесса — это город необычайно пестрый. Мне 2 часа на «Одина» трудно здесь выкроить — труднее, чем в Москве. Потому что либо я встречаюсь с местными поэтами, либо я встречаюсь с давними друзьями, которые съехались на фестиваль «Зеленая волна», либо я плаваю на любимом пляже «Дельфин», который кажется мне самым малолюдным в нужное время.

То есть Одесса тебя растаскивает по тысяче каких-то безумно привлекательных мест. Либо ты, наконец, покупаешь персики на Привозе, потому что уже умеешь торговаться и любишь это. Но это действительно город такой калейдоскопный. И какие бы трагические эпизоды не были в ней — а ней в XX и XXI веке много всего происходило, перебить вот этот ее дух праздника оказывается невозможно. Но когда у меня есть время немножко задуматься, всё-таки немножко перечитать книжки об Утесове, то я не могу ничего сделать с одним парадоксом.

Понимаете, судьба Утесова, его публика, его музыкальная деятельность — всё это было триумфально до 40-х годов. Да, за роль в «Веселых ребятах» он получил только аппарат ФЭД, а другие — машины и звания. Потому что его не любил лично Сталин. Но Сталин-то его не любил, народ-то его обожал. «Да я заодно утесовское «Пока» достану 3 вагона леса» (за пластинку — реплика из фильма).

Утесов был абсолютный герой, кумир. Такое обожание, какое знал он, может быть, досталось только Зощенко, которого, кстати, он же читал со сцены очень успешно. Ну и всё. И всё это закончилось в 40-е. Потому что он не совпал. И главным голосом эпохи стал Бернес.

Тут бы проще всего какой-нибудь антисемит наверняка бы вылез и сказал, что образ Утесова — это образ западный, заемный, это образ из американского джаза, и сама идея «Теа-Джаза» — идея американская, а вот Бернес русский. Но он такой же русский, как и Утесов. Марк Бернес из еврейской семьи и, кстати говоря, из школы абсолютно того же еврейского шансона. Он ничуть не более русский. Да и вообще русский народ никогда не был этнически зациклен.

Утесов не то чтобы стал терять популярность — он не совпал с новой русской жизнью. Потому что Бернес принес (а Утесов не смог) опыт человека, который побывал под бомбежками. Который спел «Прасковью», пусть немедленно запрещенную, но одного радийного исполнения этой песни хватило, чтобы «Враги сожгли родную хату» ушла в народ. Когда ее официально разрешили, ее все помнили. Ее переписывали от руки. Один раз она прозвучала по радио, и ее закрыли и потом вернули после Сталина. Хотя любимым поэтом Сталина был Исаковский.

Но тем не менее, понимаете, Бернес — это человек, который мог спеть «Враги сожгли родную хату», а Утесов не мог бы. Есть запись, когда старый Утесов под рояльный аккомпанемент старого Богословского поет «Темную ночь». И хорошо поет. Но это не его песня. Потому что герой 40-х годов — другой. Это покрытый окопной пылью, окопной глиной человек, обожженный этими бомбежками.

Хотя Бернес давал бесчисленные гастроли, и Утесов давал их тоже, и хотя оба были абсолютно народными исполнителями — я уж не говорю о том, что Утесов беспрерывно выезжал на фронт, бывал под бомбежками, дал сотни фронтовых концертов — но у него образ был другой. Он был человек-праздник. Человек-праздник в этом новом государстве быть не мог.

Наверное, Бернес отражает собой тот новый надлом, который пришел. При том, что Бернес тоже не воевал. Бернес снимался в фильме «Два бойца» — гениальном фильме Лукова. Это, понимаете, какая-то новая правда, новый герой.

Утесов действительно человек-праздник, человек-балаган, человек-ярмарка. Вот в 30-е годы, в эпоху такого грозного праздника, он был еще с читателем, со слушателем на одной волне. Потому что он музыкально одарен гораздо более, чем Бернес. Он мультиинструменталист. Он гениальный постановщик театральных зрелищ. Он создатель великого «Теа-Джаза». Он действительно гений в этой области.

Но ничего не поделаешь — время праздника ушло и настало время такой более пыльной, более пришибленный реальности. Бернес ведь, кстати, тоже настоящий расцвет пережил в 60-е. Точнее, в 50-е. Он человек 50-х годов. Заметьте, какая странность. О чем бы ни пел Бернес, он всегда поет о трагедии. Вот возьмите, например,

Там тополя сажали мы с тобою.
Сгибались эти прутики, дрожа,
А нынче серебристою листвою
Стучат в окно второго этажа.


Мне трудно без слез вспоминать эту песню, потому что я слушал ее ребенком. У нас дома пластинка Бернеса, вот эта большая, хранилась как драгоценность. Ее редко заводили. И вот я ее помню, эту песню, и помню оттуда слова: Случилось так, что я теперь далёко

От нашего с тобою городка.
Меж нами бесконечная дорога,
Что только в снах бывает коротка.


Это песня, которая воспринимается как зековская. Как будто этот человек не где-то на стройках Сибири, а на принудительных, скажем так, недобровольных стройках Сибири. Хотя я уверен, что у создателей песни (я не помню, кто там — Ошанин, Ваншенкин, но могу проверить потом), что у автора этих стихов в голове не было ничего подобного. И всё равно воспринимается это как песня человека, насильственно разлученного с домом.

О чем бы ни пел Бернес, он поет о войне и о недобровольных стройках Сибири. Чего совершенно нельзя сказать об Утесове. О чем бы ни пел Утесов, даже когда он пел «С одесского кичмана» — это всё равно праздник. Понимаете, потому что это неунывающий одессит.

Я думаю, кстати говоря, Утесова сломала судьба Одессы. Оккупированная Одесса — это что-то, чего он не мог перенести. Это нельзя перенести. И одесская трагедия — та, которая, скажем, описана у Катаева в его военных рассказах (вот истинный одессит!) — вот это нельзя. Одесса — она с трагедией не совмещается. Она ломается от этого.

Мне кажется, что Утесов не смог этого пережить. Точно так же, как никогда Одесса не будет прежней после событий 2 мая. Они лежат на ней как такая страшная полоса гари. Никто этого не забыл. Не думайте, что это можно преодолеть. Да никто и не преодолел этого. Это осталось кровоточащей раной — Дом профсоюзов. Это вещь, которая не позволяет ни расставить точки в этой истории, ни назвать окончательных виновников.

Я это к тому, что чувство праздника, легкости, наслаждения жизнью с трагедией не совмещается. Это хрупкий материал, оно гибнет. И вот Утесов на этой Одессе погиб. Его автоэпитафией была песня «Мишка-одессит». Понимаете, потому что «Красавица Одесса под вражеским огнем» — это значит нет больше той Одессы. Вот как ни странно, 20-е годы она пережила, a 40-е нет. И когда Утесов прижал в Одессу в 40-е, в 50-е, его уже и принимали не так.

И кстати, в «Оккупации»... Господи, что это я? ...в фильме Урсуляка «Ликвидация» лучшая сцена, конечно — это когда вся Одесса слушает «Есть город, который я вижу во сне». Это, наверное, самая моя любимая детская песня. Но нельзя не почувствовать того, что это эпитафия. Понимаете, это они отпевают свою Одессу — эти фронтовики, эти пришедшие слушать Утесова генералы. Там великолепно сделана эта сцена: размытая фигура на сцене, ее не видно, идет это фонограмма, они слушают его, и понятно, что нет уже больше этой Одессы.

Вот для меня эта трагедия Утесова, который был великим художником, и в 40-е годы закончился — она для меня очень наглядна. Понимаете, это не то, что несовпадение с временем — просто жизнь стала другая. И может быть, голосом этого поколения стал изначально надломленный, гораздо менее актерский голос Бернеса. Который, в общем, не поет, который говорит. Который был драматическим актером в большей степени, чем певцом.

И вот, может быть, главный перелом советской истории — это перелом от Утесова к Бернесу. А от Бернеса, наверное, к Высоцкому, который стал последним советским голосом. Кстати говоря, Утесов его очень любил, Высоцкого. Это очень неслучайно. Бернес как-то не успел сформировать свое отношение к нему — он умирал в 1970 году, не дожив до 60-ти. А вот каким-то образом Высоцкий очень нравился Утесову. И это тоже глубоко неслучайно.
berlin

об «Эхе»...

Дмитрий Быков в программе «Один» от 30-го июля 2021 года:

«Самопожертвование меняет ситуацию. Не кажется ли вам, что самоликвидация «Эха Москвы» приведет к изменению политической жизни в России? Вначале к ее ухудшению, а затем к свободе. Хитрецы в Кремле оберегают «Эхо», которое как боксерская груша принимает удары со всех сторон и разряжается ситуацию».

Чимп, это такая проповедь ритуального самоубийства, такого сеппуку, как в новелле «Патриотизм» у Мисимы, которое могло бы, наверное, привлечь внимание. Ну, как Ян Палах устроил самосожжение. Но видите ли, это можно расценить не только как самопожертвование, но и как дезертирство.

Если сейчас закроется «Эхо», перекрыв тем самым еще один клапан, это не приблизит ситуацию к взрыву. Это приблизит ее к протуханию. Тут, между нами говоря, взрываться нечему. Тут всё может только в полном отсутствии кислорода еще довольно долго тухнуть и пухнуть, но никоим образом не взорваться. Неужели вы думаете, что сегодня закрытие «Эха» привело бы к взлету протестной активности? Да ничего подобного, напротив.

Может быть, с вашей точки зрения, «Эхо Москвы» является такой имитационной вещью. Но поскольку имитационной вещью является всё, если вы не можете вылечить больного, вы можете облегчить его муки. Но с вашей точки зрения это паллиатив — давайте его придушим поскорее или оставим честно мучиться.

Но понимаете, так или иначе, паллиативом в жизни является всё, кроме непосредственного богообщения. А никаких гарантий, что вы общаетесь именно с Богом, у вас никогда нет. Поэтому следовало бы прекратить любую жизнь, поскольку жизнь — это всегда форма компромисса. Нет, никто им такого подарка не сделает.

И конечно, прекращать сейчас — это такой сильный соблазн, такая, знаете, мечта, лелеемая одинокими ночами каким-нибудь не очень удачливым оппозиционером: «А вот я уеду или вот я прекращу всё делать, и посмотрим, что они там». Да ничего они там. Они, в общем, не очень-то это и заметят. Ситуация уже зашла так далеко, покойник уже настолько мертв, что щекочете вы его или не щекочете — это, по большому счету, дела не меняет.

Мы же не для власти и не для слушателей всё это делаем. Мы делаем для себя, чтобы нам не гнить заживо. А великие цели нас заботят очень мало. Даже если бы сегодня вся оппозиция покончила с собой, устроив такой филиал «Синих китов» (организации, запрещенной к существованию и к упоминанию, но по-прежнему, увы, неуязвимой), даже если бы вся оппозиция перестала вдруг не то что куда-то выходить, а вообще открывать рот, это ничего бы не изменило.

Но у нас же уже была такая ситуация в 20-е годы, когда забетонировали всё пространство и очень быстро принялись за своих. С кем они стали бороться? С РАППом, который раньше был их передовым отрядом и сам со всеми боролся. Потому что любая попытка самодеятельности как раз здесь и приводит к тому, что на вас обращают внимание.
berlin

Виктор Пелевин «Transhumanism Inc.» (2021)

Виктор Пелевин



Дмитрий Быков в программе «Один» от 30-го июля 2021 года:

...Хотя я очень жду романа Пелевина 26 августа. Но почему-то я догадываюсь, что этот роман Пелевина не будет иметь для меня такого значения. Хотя я всегда оставляю шанс. Могу сказать почему. Потому что Пелевин давно уже работает с читательскими ожиданиями. Это, грубо говоря, вещь не из внутреннего опыта.



Виктор Пелевин



Дмитрий Быков в программе «Один» от 13-го августа 2021 года:

«Чего вы ждете от нового романа Пелевина?»

Да ничего, в общем. Я всё равно его прочту. Я его куплю. Возможно, он вызовет у меня жгучий интерес и веру, что на следующей странице мне раскроют все тайны будущего. Но понимаете, Пелевин уже так много написал хорошего и важного, что может себе позволить больше ничего не писать.

Я не надеюсь и не хочу, честно говоря, влиять на писателя своими ожиданиями. У Мопассана в предисловии к «Пьеру и Жану», кажется, которое называется «О романе», сказано: «Почти все читатели кричат писателю: сделайте нам весело, сделайте нам красиво, сделайте нам морально и так далее (это я вульгаризирую, конечно). Почти никто не говорит писателю: покажите нам свой максимум в той манере, которую предполагает ваша предрасположенность и ваш темперамент». Я не хочу своими ожиданиями каким-то образом влиять на Пелевина. Что он напишет, то напишет. Я прочту всё, что он напишет, потому что он лучший писатель нашей эпохи.

Понимаете, количество неудач для писателя фатально. И важно не то, сколько ты написал хорошего, а то, сколько ты написал плохого. Под этим гнетом плохого очень многое может быть погребено. Но в любом случае в любом романе Пелевина есть 2-3 искорки подлинного таланта.

Я, конечно, буду читать «TRANSHUMANISM INC». При этом мне совершенно не интересна тема, заявленная в синопсисе. Но, может быть, я слишком погряз в текущих проблемах. Мне-то кажется, что тот рак, который поражает сегодня мир — рак обскурантизма, запретов, тотальной несвободы, в том числе несвободы слова — он просто приведет к вырождению гораздо более радикальному, и весьма вероятно, что никакое трансгуманистическое будущее, или зеленое будущее, или будущее Metoo просто не наступит. Архаические тенденции берут в мире верх с колоссальной скоростью.

Кстати говоря, и Metoo, и BLM — тоже гораздо более архаическая тенденция, чем, скажем, либерализм 90-х. Поэтому это скорее откат, нежели прорыв. Новый тоталитаризм. Но всё равно, что бы ни говорил и ни думал Пелевин, мне это всегда будет интересно. Потому что надо уважать великих современников. Надо понимать, что рядом с тобой творится история литературы. Рядом с тобой живет выдающийся писатель. Вот это надо чувствовать.



Виктор Пелевин


berlin

Дмитрий Быков (интервью) // «ВКонтакте. Читай-город», 31 июля 2021 года

Интервью с Дмитрием Быковым 🎙

В «Редакции Елены Шубиной» вышел новый роман Дмитрия Быкова «Истребитель». Это гимн первым советским лётчикам, наполненный тонкой авторской иронией. Это история о взлётах и падениях, об умопомрачительных и случайных карьерах и тихом провинциальном прозябании. А ещё — о готовности пожертвовать собой ради достижения поставленных родиной целей и о том, как неодинаково страна оценивает подвиги своих граждан.

Мы поговорили с Дмитрием Быковым и узнали, как он работал над этой книгой, каким представляет своего читателя и каких людей выбирает в качестве главных героев своих романов.



— Как вы думаете, кому из читателей понравится ваш новый роман «Истребитель»? Женщинам или мужчинам, либералам или консерваторам, молодым людям или зрелым?

— Знать бы ещё, чем отличаются либералы от консерваторов, да и где граница, отделяющая молодых от зрелых? Про себя я могу с уверенностью сказать только, что я мужчина. О читателе я, в общем, не очень много думаю. Наверное, это эгоистично, но пишу я главным образом ради разрешения личных проблем. Но опыт показывает, что именно при таком подходе твои сочинения могут помочь и ещё кому-то.

— Вы держали перед мысленным взором образ своего читателя, когда писали книгу? Если да, то кого вы себе представляли?

— Уцелевшего и выросшего подростка тридцатых годов, авиамоделиста, радиолюбителя.

— В «Редакции Елены Шубиной» вышел сборник с вашим участием «Без очереди» о жизни в СССР. О чём вы вспоминали в своём тексте?

— О нашем советском серебряном веке — наверное, уже бронзовом, с учётом некоторой деградации. Но со вкусом у тогдашнего советского писателя или режиссёра обстояло получше, ибо он уже не считал себя сверхчеловеком и часто стоял в очередях. Вообще его периодически забивали по шляпку. А так — всё то же самое: застой, расцвет культуры, с таким, знаете, гнилостным оттенком. Театры-студии, литературные объединения, кружки, секты, клубы вроде «Кардиограммы» Алексея Дидурова или питерского рок-клуба. Вот об этом. О ксероксах и машинописях, даваемых на ночь, об атмосфере тогдашнего журфака, о детской редакции радиовещания — обо всём, что я очень любил, короче.

— Есть ли что-то такое, что было у вас в советское время и чего вам не хватает в современной жизни?

— Всё перечисленное. Сектантская атмосфера мне не очень нравится (а в подполье она неизбежна), но в остальном — я жалею и о тех студиях, и о тех кружках, но главное — об атмосфере надежды, о чувстве, что скоро всё рухнет и начнётся нечто небывалое. Чувство, что всё скоро рухнет, сейчас вполне есть, а вот ожидания небывалого — увы. И конечно, детские клубы, кружки, то же радиовещание, которое делалось руками школьников,— тогдашнее поколение 15–16-летних очень активно работало, и все мы знали друг друга. Москва была маленькая, все встречались на олимпиадах, школьных и городских, на конкурсах чтецов и т.д. Педагоги-новаторы опять же. Но не уверен, что в нынешней атмосфере отстоя возможна атмосфера того застоя.

— Тот факт, что действие ваших самых известных романов («Иск», «Июнь», «Остромов», «Оправдание») происходит в СССР, говорит о том, что эта эпоха многое для вас значит. Что именно представляет для вас такой интерес?

— Главным образом маргиналы. То есть люди, принципиально не вписавшиеся в эпоху. Они все потеряли в семнадцатом, потом в тридцатых, но взамен ничего не приобрели — ни вертикальной мобильности, ни бонусов, предназначенных строителям нового мира. В каком-то смысле они вели самую чистую жизнь. Контрреволюционерами они, конечно, не были. Они даже понимали историческую обусловленность всего происходящего. Но про обречённость нового строя они тоже всё понимали, ибо революция и опыт тотального одиночества дали им новую высоту взгляда. Вот они мне очень нравятся, и в девяностые они тоже были. Мне не кажется, что наше время дало что-то принципиально новое по сравнению с советской эпохой: повторяется всё то же самое, но на следующем, более узком срезе пирамиды. Неинтересно как-то.

— Недавно вы также поучаствовали в создании романа-буриме «Война и мир в отдельно взятой школе», поставив точку в повествовании, которое велось от лица 24 авторов. Считаете ли вы успешным этот опыт? Есть ли будущее у такого рода коллективных работ?

— Конечно, есть. Какие-то стороны жизни лучше знают технари, какие-то — гуманитарии. Вообще, я очень верю в коллективные романы, потому что наверняка все будет диверсифицироваться, это главный вектор развития человечества. Если один писатель лучше пишет любовные сцены, а другой — производственные, почему бы нам не специализироваться? Кино ведь является продуктом коллективного труда, разве это мешает кому-то? Ничего, притираются...

Я люблю работать в соавторстве, много писал вместе с Максимом Чертановым, Ириной Лукьяновой (и нашим супружеским отношениям это ничуть не мешало), написал со своим семинаром роман «Финал». Сейчас с другим семинаром готовлю довольно сенсационное расследование, о котором пока ничего не расскажу...

Нет, хотим мы того или нет, но время кустарей-одиночек заканчивается — по крайней мере при написании блокбастеров. Лирика — это да, тут коллективу делать нечего. Как и в любви... хотя на этот счёт есть разные мнения. Но я традиционалист и вслед за Джоном Уиндемом повторяю: для этого дела необходимы и достаточны двое.


без подписи