August 6th, 2021

berlin

Дмитрий Быков и Никита Елисеев (радио-эфир) // «Эхо Москвы в Петербурге», 6 августа 2021 года

Александр Блок



Дмитрий Быков и Никита Елисеев в программе КНИЖНАЯ КУХНЯ

аудио (.mp3)

ведущая: Наталья Дельгядо

тема: К столетию со дня смерти Блока


[Наталья Дельгядо:]
― Здравствуйте. С вами Наташа Дельгядо, и мы на «Книжной кухне». Завтра, 7 августа, исполняется 100 лет со дня смерти Александра Блока. И мы сегодня говорим о Блоке с писателем, поэтом, журналистом Дмитрием Быковым. Привет, Дима.

[Дмитрий Быков:]
― Привет, дорогие друзья. Рад вас слышать.

[Наталья Дельгядо:]
― И ведущим библиографом Российской национальной библиотеки, литературным и кинокритиком, переводчиком Никитой Елисеевым. Привет, Никита.

[Никита Елисеев:]
― Здравствуйте.

[Наталья Дельгядо:]
― Очень для многих Блок — в первую очередь лирический поэт, а для кого-то гораздо важнее его гражданская лирика. Но что бы он ни писал, всё-таки на него влияло то время, в которое он жил, и те социальные катаклизмы, которые происходили вокруг него. Первый вопрос к Мите, наверное: как ты думаешь, есть что-то общее — идеологически, политически, социально — в том времени, в котором жил Блок, и в нашем?

[Дмитрий Быков:]
― Это любопытная проблема, потому что Блок понятен не во всякое время. Это общая проблема таких поэтов не риторического, трансляторского склада, которые действительно передают дух эпохи непосредственно без участия своего какого-то лирического голоса. Именно поэтому у Блока так много, казалось бы, взаимоисключающих творческих дискурсов, которые кажутся совершенно несовместимыми. Невозможно поверить, что одна рука писала «Скифов» с их азиатчиной и «На поле Куликовом» с их апологией антиазиатчины.

Но проблема в том, что сейчас Блок опять стал понятен, потому что сквозь истончившуюся ткань времени стала опять просвечивать его физическая изнанка. Я очень хорошо помню, как читался Блок в 1970-е и особенно в 1980-е, как нам понятны были все его внезапные приступы тревоги, отчаяния, надежды — всё, с чем сопряжено русское предреволюционное время. Оно необязательно должно быть предреволюционным, чтобы нам не пришили не дай бог какого-нибудь призыва. Это время предкатаклизменное, время перед каким-то радикальным изменением среды. И то, что Блок стал опять, как в годы золотые, не просто, как говорил Мандельштам, «грозно понятен», а стал интимно, по-человечески невероятно близок…

И перечитывание его дневников и записных книжек, и его творческое молчание 1915-1916 годов, и внезапная последняя вспышка его гениальности в 1918-м — это становится каким-то состоянием, как лунные буквы в «Хоббите», которые видны при определённой фазе луны. Вот эти состояния — и молчание. А молчание почему? Потому что не о чем говорить. Что ты ни говори, ты не изменишь ситуации, мы вошли в воронку. И вот это ощущение грозного водоворота, который тебя захватывает, несёт и выбросит куда-то, в какие-то тихие воды непонятно когда, ощущение радуги, которая встаёт от этих брызг… Он же говорил, что «Двенадцать» — это отражение бури, происходившей тогда во всех сферах. Предчувствие этой бури во всём мире очень живо, оно физически ощутимо. И мне сейчас лучше всего понятно то, что говорил Блок в 1916 году:

Я не предал белое знамя,
Оглушенный криком врагов,
Ты прошла ночными путями,
Мы с тобой — одни у валов.
Да, ночные пути, роковые,
Развели нас и вновь свели,
И опять мы к тебе, Россия,
Добрели из чужой земли.
Крест и насыпь могилы братской,
Вот где ты теперь, тишина!
Лишь щемящей песни солдатской
Издали несется волна.
А вблизи — всё пусто и немо,
В смертном сне — враги и друзья.
И горит звезда Вифлеема
Так светло, как любовь моя.


[3 декабря 1914 года]

Collapse )
berlin

Кирилл Азархин «Стереотип»

Кирилл Азархин
vilsent


Дмитрий Быков в программе «Один» от 30-го июля 2021 года:

«Спасибо вам за встречу в Киеве и за Марата Шерифа, которого я нагуглил и почитал. Действительно классный поэт».

Да, Марат Шериф, который приехал из Ивано-Франковска меня послушать, дай Бог ему здоровья. Мы дружны по Новосибирску, по Новосибирскому университету. Один из моих любимых поэтов-ровесников (мы одного года), в общем, и один из самых любимых друзей 90-х годов. Я увидел его и убедился, что он ничуть не стал хуже. Наоборот, стихи, по-моему, стали гораздо крепче.


Кстати, Кирилл, вы мне передали роман «Стереотип». Довольно увлекательный, хотя, как мне кажется, написан он слишком стертым языком. Там я чисто по словам могу вам показать, где и как поправить по синтаксису. Но проблема в том, что это толстая рукопись. Я успел в ночь перед отлетом прочесть половину, а больше брать с собой мне было некуда. Понимаете, расхристанная толстая рукопись, которая у человека с ребенком и чемоданом должна еще куда-то поместиться, просто по самой простой логистике не могла быть взята с собой. Чтобы она никому не досталась, я ее тщательно уничтожил.

Пришлите мне, пожалуйста, в электронном виде. Мне всё-таки интересно, чем там у вашего Амирана всё закончилось. Она очень увлекательная. Пришлите на dmibykov@yandex.ru. Вы хорошо пишете, но надо же просто, понимаете, когда пишете, всё-таки немножко смещать такой традиционный стиль, чтобы он как-то соответствовал описываемым фантастическим приключениям. Там мне именно показалось, что слишком нормативно написано. Но, в общем, еще раз говорю: пришлите, читается очень увлекательно.

Дмитрий Быков в программе «Один» от 6-го августа 2021 года:

«У Пелевина никогда не было персонажа, которого можно охарактеризовать как серьезный человек, действующий в мире. У него герой либо в потребительской юдоли, либо, после перехода, в облаке просветления. Раньше это было увлекательно, а теперь чего-то не хватает. Последнее, что я у него прочел — «Смотритель». Может, дальше что-то изменилось?».

Кирилл, кстати, я дочитал ваш роман. Будь он, как я уже говорил, чуть лучше написан — и короче, и острее — мысли там были бы, конечно, выдающиеся. Вы догадываетесь об очень многом. Я вам подробно лично напишу.

Господи, вот как людей научить писать? Это вечная проблема на писательских курсах: приходят люди, которые думают замечательно, думают как взрослые. Понимают и чувствуют какие-то замечательные вещи. А когда они начинают это описывать, у них идут какие-то абсолютно стерильные, нейтральные заштампованные языковые конструкции. Как взорвать язык? Что для этого должно произойти? Это не связано с мировоззрением. Я боюсь, что это просто в руке. Понимаете, ведь тут вопрос только в том, чтобы найти для мыслей обертку. А вот этой обертки, как правило, нет. Я не знаю, Витгенштейна отчитать. <...>