Алексей Евсеев (jewsejka) wrote in ru_bykov,
Алексей Евсеев
jewsejka
ru_bykov

Categories:

Дмитрий Быков // "Собеседник", №45, 26 ноября - 2 декабря 2014 года

.


НАШЕ ПОКОЛЕНИЕ И ОТЦОВ ЗАГРЫЗЛО И ДЕТЕЙ ЗАГРЫЗЕТ

То, что я беру интервью у Доренко, не означает, что я с ним согласен. Еще раз. То, что я беру интервью. У Доренко. Моего согласия. С ним. Не означает. Это я беру интервью. Но это не значит, что я согласен. Это был врез в манере Доренко.

Читатель может спросить: а почему я не спорю? Не спорю я потому, что он сам прекрасно все понимает. Но вот он — по разным мотивам, и не обязательно корыстным — выбрал думать и говорить так, как думает он.

Это его личное дело и личная ответственность. Но его слушают. Он умеет формулировать так, что за ним хочется повторять. Изучать его методы, слова и аргументацию надо обязательно. Потому что он откровенный — раз и талантливый — два. А спорить с ним — ну чего спорить? Вы же тоже всё понимаете.


«Путин — царь-жрец. Он это умеет»

— Я начну с неожиданного вопроса: вот Горбачев едет выступать в Берлин на юбилей разрушения стены. А одновременно Язов получает орден Александра Невского из рук главы государства. Нет ли тут некой шизофрении? Не расставить ли некоторые точки?

— А все точки поставлены. Просто надо наложить на все лекало государственности. С точки зрения государственнической, этатистской Язов стоит в том же ряду, что и Суворов, и Жуков. Они — хорошие. Горбачев — сомнительный. Не злодей, нет. Но сомнительный: развалил государство.

— Послушай, а нельзя как-нибудь отказаться от этого исключительно государственного взгляда на все, что здесь происходит? Нельзя построить систему ценностей, в которой государство не будет номером один?

— Нельзя. Россия — страна государственников. Ты смешные вопросы задаешь: у тебя два глаза, а ты спрашиваешь — нельзя ли сделать, чтобы у меня было три? А зачем, собственно? Тебе с двумя плохо?

Россия — очень большая страна с огромным разреженным пространством. Есть две тесноты — европейская и китайская. Но в России никогда не будут жить, как в Европе, и как на Янцзы — тоже не будут. Возьми Венгрию, затхлую провинцию Европы, зайди в любой ратушный архив: ты увидишь не только подробнейшие записи о рождении всех граждан с пятнадцатого века, но даже о рождении и заболеваниях коров! А в России плотность населения и любой информации о нем ничтожна, она только и делала, что расширялась, разбегалась. Вспомни, Рязань ведь была пограничным русским городом. Главное занятие России — расширяться...

— Потому, что люди бегут от власти, пока не упрутся в океан.

— Э нет. Они разбегаются, но остаются едиными, и залог их единства — сакральный трон. В основе российской государственности и российского единства — царь-жрец, как в Вавилоне. В России нет вождя; когда говорят, что это страна вождей, — ошибаются. У других народов фигура лидера выглядит иначе: у украинцев, скажем, походный атаман Порошенко. Его можно сместить, можно выбрать. У французов Саркози — вождь, а Олланд, скажем, не вождь, а вообще не пойми что на палочке. А у нас — царь-жрец, на которого не может быть никакой обиды, потому что благодаря ему встает солнышко.

— Путин достоин этого места?

— Он очень достоин этого места. Он понимает его сакральность, в отличие от Ельцина. Ельцин тоже был по характеру царь, но он мог позволить себе быть смешным на троне. Путин отлично понимает, что это — табу.

Нам надо просто понять, что это так и никогда не будет иначе, и перестать нервничать. Царь-жрец — залог нашей внутренней свободы, мы великолепно внутренне свободны, мы можем развести костер на обочине — и нам за это ничего не будет, а в Штатах или Германии тебя бы за это быстро к ногтю...

— Но это ужасно — то, что ты рассказываешь. Это вседозволенность при показной лояльности, это полная отчужденность народа от государства...

— От государства — нет. Народ любит царя и объединен вокруг царя, но от чиновного аппарата он действительно отчужден. И это прекрасно — он от него независим.

— Что можно построить и чего добиться при такой отчужденности?

— Да всего. Ты хочешь, чтобы у нас была государственность избыточная, с сотней телеканалов и свободным выбором информации, а у нас цивилизация минималистская, с привычкой к выживанию, а не к изобилию. Картошечка есть — и ладно. Крестьяне привыкли держать корову под одной крышей с собой. Добрались в тайге до избушки — и ладно. От избушки не требуется роскошь, она спасает от холода и голодной смерти — и спасибо. Чего же тут добиваться при помощи государства? Выживание — вопрос личный. Мы — цивилизация пионеров, осваивающих новые пространства.

«Я знаю, кто будет после Путина»

— По звонкам слушателей ты не чувствуешь перемену в настроениях?

— Она есть. В Москве есть европейская теснота, количество коммуникативных связей перешло в новое качество, и люди хотят быть гражданами. Они устали быть зрителями и хотят на сцену. Тут есть проблема, да: они, безусловно, граждане, поддерживающие государство. Но не статисты. А у них нет инструментов, чтобы действовать в поддержку государства, нет социальных лифтов — потому что продолжает работать закон «сын плотника да будет плотником». Но, конечно, эта активность по большому счету не оппозиционная. Они хотят на сцену, чтобы помочь царю.

— Как ты относишься к словам Володина насчет «нет Путина — нет России»?

— Я не хотел бы оспаривать Володина, скажем так. Говоря это, он находился в должности. В его должностных рамках это высказывание вполне правдивое: с этой точки зрения, Путин и Россия — синонимы.

— Что же будет после Путина? То есть кто же?

— Безусловно государственник. Народ больше не позволит разваливать государство. Это будет человек, возможно, яркий и харизматичный типа Сергея Шойгу. Но строгий.

— Как ты относишься к Новороссии?

— С марта этого года повторяю: сколь ни горько, но Новороссия — дымовая завеса для Крыма. Наша цель — признание Крыма всем миром. И такой размен в самом деле возможен: как только Крым во всем мире будет признан русским, проект «Новороссия» будет быстро и бесшумно завершен. Еще раз: мне это очень горько. Но пока все подтверждает мою догадку.

— Ну так, может, не надо было и начинать его? Не добиваться же признания Крыма такой ценой?

— А ты убежден, что его начал именно Кремль? Я воспитан в ненависти, во враждебности к западенцам, и это естественно для большой части Украины. Моя бабка — из-под Одессы, дед родился под Запорожьем, потомок казаков. Отец из Луганской области, сам я родился в Крыму. Мы всю жизнь в семье говорили о мерзости бандеровцев. Я не помню других мнений. Мы воевали с ними: мой дед брал Польшу, Ровно, Волынь в составе 44-й гвардейской дивизии. У него, кстати, первый орден Боевого Красного Знамени был еще за Финляндию. Бандеровцы для нас были инопланетяне, они были в нашем представлении вне закона. А за последние 20 лет они захватили Киев и учебники истории.

— Ты действительно полагаешь, что на Майдане преобладали бандеровцы? Сережа, ну смешно же...

— На Майдане преобладали две силы. Бандеровцы там были, да. Но больше там было киевских студентов, которые выросли на этих бандеровских учебниках истории. Это — украденное поколение.

— Ну так что же мы молчали, пока они писали эти учебники истории? Мы ведь тогда не вмешивались...

— Да, конечно, мы профукали ситуацию. Мы считали, что надо держать Украину через паханов, и держали. А надо было держать через учебники истории.

— Что же Донецк не восставал в 2004 году? В 2008 году?

— И в 1991 году, добавь! Не восставал, да. Потому что надежды не было. После Крыма эта надежда появилась.

— Ты думаешь, русскоязычному населению Донецка в самом деле что-то угрожало?

— Еще бы не угрожало. У них похищали детей!

— Ну как это, ну что это...

— Через учебники истории. Я восстал бы! Вот ты написал книгу о Пастернаке. Представь, что твоим детям навязывают учебники, где написано, что Пастернак — ничтожество. Неужели ты не восстал бы?!

— Ну, одно дело, когда детей похищают через учебники, а другое — когда по ним стреляют, по спортплощадке...

— Во-первых, мы знаем поименно, с адресами, кто по ним стрелял. По ним стреляла украинская армия.

— ?

— А во-вторых — да, градус озверения стал совсем другой. Но эта ненависть началась не с России.

Я, конечно, предупреждал еще в 2004 году, что украинская революция будет украдена, но был лучшего мнения об украинской субъектности. Сейчас вся их субъектность построена на ненависти к России. Они нужны миру в силу того, что ненавидят русских. Вся национальная мифология построена сейчас на том, что они — форпост на границе с ужасной Россией. Как вся мифология Израиля построена на том, что они — форпост на границе с ужасным арабским миром. В основе проекта украинской нации лежит ненависть к России, они это и продают. Мы дико богаты, но предпочитаем делиться с миром. Мы просто хотели бы это делать на основе суверенности. Украина продает ненависть к нашей суверенности. В рамках международной субъектности это позиция ущербная. Раньше Польша и Прибалтика торговали ненавистью к России, теперь к ним прибавилась Украина — мощный конкурент.

«Американцы хотят стрелять вместе со мной»

— А можно узнать, за что весь мир нас так ненавидит?

— Кто сказал, что он нас ненавидит?

— Ну, если ненависть к нам так хорошо продается...

— Ее хорошо покупают только некоторые американские покупатели. В остальном, говорю же, это позиция ущербная — потому что Россия сейчас колоссально популярна в мире, нами восхищаются, нам выражают поддержку. Я сейчас в Испании был, и не только многие испанцы, но и англичане подходили осторожно погладить меня по плечу: он — русский!

Я не был в Штатах лет десять... да, ровно десять. Но в начале девяностых в Лейквуде, Нью-Джерси, я стрелял из лука в стрелковом клубе. Стрелковый клуб — это место, где все еще рассказывают анекдоты о евреях и мексиканцах, где не любят гомосексуалистов, где собираются крутые парни — фермеры в клетчатых ковбойках на больших джипах. Так люди шли пожать руку нашему, русскому, говорили: «Хочу стрелять в паре с русским! Слушай, я поеду с тобой на Камчатку стрелять медведей!» В девяностые мы стали никакущими. И никто-никто не стал нас больше уважать за это. Во всем мире уважают людей с тестикулами. Я уверен, что сейчас фермеры в клетчатых рубашках были бы в восторге и всячески выражали бы мне свое одобрение. Путин среди них, я думаю, авторитетнее Обамы.

— Сережа, а почему мы всегда популярны в кругу людей, которые не любят негров, евреев, мексиканцев и гомосексуалистов?

— Потому, что эти люди любят быть мужчинами и иметь структурированное сознание с четкими представлениями о добре и зле, силе и слабости.

«Стрелков выбрал темную сторону»

— Каким тебе видится политическое будущее Стрелкова?

— Я видел его дающим интервью каким-то странным людям в компании еще более странных людей — экзотически-пещерных, мракобесных. По-моему, он выбрал темную сторону, и потому политического будущего у него, при всех личных достоинствах, нет. Я думаю, будущее — за националистами со светлой стороны. За интеллигентными, образованными людьми, для которых национализм — не этника и не язычество. Вот когда ты станешь националистом, тогда у национализма появится будущее. А ты и должен им стать, такова единственная логика создания русской гражданской нации.

— Ты националист?

— В не этническом, государственном, гражданском смысле? Разумеется.

— Следует ли ожидать экономического кризиса?

— Экономика — объективный закон. Единственная сила в экономике — так называемая Кимерика. То есть Китай и Америка. Мы зависим от того, сколько сырья им потребуется. На рынке сырья у нас есть серьезные конкуренты. Площадь России – 17 миллионов квадратных километров, площадь Африки — больше 30. Африка — это примерно две России, и с ними проще договориться. Условно говоря, дикарям за сырье предлагают ящик виски. Так что экономический кризис вполне реален.

— Когда ты остался без работы, Венедиктов тебя взял. Когда он останется без работы, ты возьмешь Венедиктова?

— Слушай, не надо жалеть Венедиктова. Он еще нас с тобой пожалеет. Он фигура не того ранга, чтобы трудоустраиваться на «Говорит Москва». Венедиктов — элемент современной политической системы, истеблишмента, притом элемент важный. Кстати, накануне я вместе с ним был на приеме у министра обороны.

— Но в связи с кризисом можно ожидать не только закрытия «Эха»...

— Закрытия «Эха» ожидать нельзя. Точка.

— ...но и массовых репрессий, вероятно?

— Нет, в двадцать первом веке формат массовых репрессий сменился. Раньше сжигали, выставляли головы на пиках... Теперь увольняют, этим и ограничится.

— Ты не наблюдаешь возвращения девяностых, о котором столько говорят?

— По некоторым приметам да, безусловно наблюдаю. Например, кадровые вопросы снова разминаются через прессу, организуются медийные атаки в подковерной борьбе. Пример — публикации о финансировании Навального из госбюджета. Это чистая аппаратная борьба, но Путин всегда был категорическим противником выноса этих склок на люди. Он считал чиновный мир слаженной корпорацией. Решение внутренних вопросов через медиа — это как раз девяностые, Гусинский, Березовский...

— Так ведь хорошее было время — для некоторых журналистов уж точно...

— Я не говорю, хорошее или плохое. Я говорю, что это примета девяностых, и примета серьезная.

— Твоя собственная манера, ты сам — это как-то меняется?

— Да, конечно. Я стал консервативнее. Я стал больше похож на отца. Он умер в феврале. И с тех пор как он умер, я говорю с ним гораздо чаще. Мысленно сверяюсь с ним. Думаю, как сказал и поступил бы он. А он был консерватор, летчик первого класса, генерал авиации. И наши мнения все чаще совпадают.

— Неужели он тоже хотел бы государственного зажима...

— Хотел бы. Мы принадлежим к страшному поколению — мы загрызли своих отцов. Мы отняли у них страну и грязно оболгали их прошлое. Так пусть нынешние тридцатилетние знают: на отцах мы еще только отточили зубы. Нас много. Мы сильны. И мы не дадим вторично развалить страну: если дети попытаются это сделать — мы загрызем детей. Да, мы именно такое поколение. Отцов загрызли и детей загрызем, и зубы наши остры.
.
Tags: СОБЕСЕДНИК, интервью, тексты Быкова
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    Comments allowed for members only

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your IP address will be recorded 

  • 7 comments