Алексей Евсеев (jewsejka) wrote in ru_bykov,
Алексей Евсеев
jewsejka
ru_bykov

Category:

Дмитрий Быков // "Профиль", №34, 26 сентября 2016 года

AKM.jpg

ЛЮБОВЬ КАЛАШНИКОВА

Так могла бы называться эпопея о могутной русской женщине, директоре завода пятидесятых годов, но речь о другом.

Владимир Путин на встрече с работниками концерна «Калашников» назвал любовь к ближнему главной ценностью, она же смысл, она же цель. Некоторые изумились, другие вознегодовали, но я настаиваю на том, что президент России идеально выбрал время и место для разговора об этике, инструментом утверждения которой как раз и служит автомат Калашникова. Я не собираюсь глумиться — мне хочется лишь разъяснить наивным людям путинскую картину мира, которая мало отличается от взглядов, скажем, Юлии Чичериной с ее новым клипом «На передовой» или от программы действий российского националиста, тоже недовольного российским чиновничеством, но «слева». Просто Путин лучше понимает, что будет, если Россия действительно начнет любить ближнего без ограничений, а потому он пока осторожничает. Но представления о ценностях у него те самые, и это современный извод того славянофильства, которое заставило Тютчева в сентябре 1870 года сказать: «Единство, возвестил оракул наших дней, быть может спаяно железом лишь и кровью, но мы попробуем спаять его любовью, а там увидим, что прочней».

Альтернативой закону в этом понимании Вселенной является не беззаконие, а любовь. Любовь — причина коррупции, плохого сервиса, бесправия работника в отношениях с начальством: она раскрепощает все то, что закон только формализует и по сути умерщвляет. Любовь — основа российской договороспособности, потому что договориться всегда проще, чем выстроить систему; любой знает, что законы в России нарочно так устроены, чтобы желание их обойти доминировало во всяком местном уме. Взятка — акт взаимной любви; согласитесь, что наша власть ближе к человеку, нежели забюрократизированная до слез машина управления в Европе и особенно в Штатах. Я сам заполнял американские бумаги и знаю, что Кафку сделали былью не в России, а там. В России царь обращался ко всем на «ты» и владел абсолютным правом на любое имущество (Павел так и сформулировал — «Дворянин в России тот, с кем я разговариваю, и до тех пор, пока я с ним разговариваю»); это не разделяет, а сплачивает общество. Один директор школы, человек знаменитый и почтенный, всерьез доказывал, что телесные наказания в гимназиях были полезны, поскольку тоже по-своему сплачивали ученика и учителя: если ты можешь меня высечь, ты мне отец, а не посторонний! Власть в России есть власть по преимуществу отеческая, потому что у отца есть право любви, а любовь ограничений не знает; отсюда дружная, почти иррациональная ненависть всех россиян к ювенальной юстиции, пытающейся формализовать то, что можно постигнуть единственно сердцем. Власть действует по принципу «бьет — значит любит», и это вполне логично, ибо если не бьет — значит, плевать хотел.

Во внешней политике России доминирует та же любовь, по преимуществу родительская. Если у нас такая большая страна — для всех соседей естественно стремиться под ее покровительство. В системе российских ценностей (подчеркиваю, что я излагаю здесь картину мира так называемых патриотов, а не объективную истину, — а то много у нас любителей цитировать чужие мысли как авторские) величина есть символ величия, точно так же как и в системе взглядов отца его старшинство и пузо дают ему право без ограничений распоряжаться судьбой дитяти. Если мы так велики, и наших предков было так много, и они так обильно поливали эти земли кровью, потом и мало ли чем еще, — для всего мира, особенно для соседей, естественно стремиться под сень нашего покровительства. И это покровительство мы готовы оказывать любой силе, предпочтительно реакционнейшей, архаичнейшей и жесточайшей, ибо такой союзник истинно надежен. Ведь естественно испытывать любовь именно к тому, кто на нас похож и сходным образом мыслит. Имперское сознание России — именно результат любви к ближнему, потому что нельзя же бросать на произвол судьбы малое государство, связанное с нами исторической и географической близостью! Точно так же родитель не желает выпускать ребенка из-под своего уютного диктата в холодный внешний мир, где несчастного сразу научат пакостям. Мы готовы до смерти залюбить в своих объятиях любого соседа — и этому соседу в самом деле будут оказаны все возможные преференции, ему дадут денег и в изобилии поставят автомат Калашникова, это мощное и недорогое орудие любви; зато любая попытка жить и мыслить самостоятельно расценивается нами как предательство, как потакание Западу с его железной и кровавой логикой. Это именно психология оскорбленной любви — ведь для любящего, вспомните собственную ревность, немыслимо и предположить, что от него просто отврнулись, потому что надоел. Если уходят от меня — то обязательно к другому! Если не хотят со мной — значит, уж точно смотрят на Запад и питаются печеньками! Логика любящего есть по преимуществу логика собствнника, оскорбленного обладателя: люблю — ergo мое. Ведь я ради этого неблагодарного зас...нца на все готов, а он, сволочь, хочет какой-то свободы, которой никто никогда не видел! Истинная свобода есть любовь, так учил нас Христос (а что Христос учил нас «Познаете истину, и истина сделает вас свободными», — это он, вероятно, оговорился, или проклятое папство исказило).

Любовь есть абсолютная диктатура, хотя из самых лучших чувств; пространство тотального запрета (для нашего же блага); «любовь несправедлива, это дело мафиозное» — сформулировал крупный русский писатель, и возразить тут нечего. Ведь это любовь заставляет нас порой возвеличивать ничтожество, игнорируя достойных, — но мы исходим из того, что любовь даже в физиологическом смысле выше, приятней и душеполезней справедливости. Любовь в русском понимании выше уважения, закона, порядочности, права и даже сострадания. Любовь оправдывает и облагораживает все. В старом советском анекдоте «Нам нужен мир, желательно весь» звучит именно любовь: ведь если мир в самом деле достанется нам, мы не сделаем с ним ничего плохого. Ему даже понравится. Стокгольмский синдром, лежащий в основе российского отношения к власти, — тоже проявление любви: и нас, и наших захватчиков одинаково теснит жестокий внешний мир. И Господа, согласно канонам отечественного богословия, следует любить прежде всего потому, что он 1) нас сотворил, 2) может сделать с нами все и 3) очень большой.

Проблема в том, что Владимир Путин призвал именно «любить ближнего», а ближним, к горькому нашему сожалению, пока еще является не всякий. Не всем так повезло с родственниками, историей и географией. Большинство населения Земли по отношению к нам является дальними. Дальних приходится не любить, а уважать; им можно сочувствовать, на них можно клеветать, но полюбить их на всю катушку мы пока не вправе. И родителю, увы, приходится воспитывать по своим правилам лишь собственных детей, а у чужих есть свои родители. И Владимиру Путину так до конца срока (то есть до конца вообще) и придется любить собственное население, а прочим так и останется в ужасе коситься на эту неиссякаемую нежность да бормотать по-басурмански о непостижимости русской души.

Anton Nossik: А вот наверняка же Дмитрий Львович Быков не слыхал чешского анекдота 1968 года:

« — СССР — это же бог любви Амур!
— Почему?
— 1) голый 2) с оружием 3) ко всем лезет со своей любовью».


По крайней мере, сам я его слышал только по-чешски и в Праге.
Tags: ПРОФИЛЬ, тексты Быкова
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 7 comments