«Семья…» [пауза] Не Ульяновых, нет. [смех в зале] Хотя тоже, если угодно...
фрагмент лекции Дмитрия Быкова ХХ век: Возмездие // Новая сцена Мастерской Фоменко, 12 февраля 2017 года:
<...>
[Дмитрий Быков:]
— Сюжет другой — европейский метасюжет, который угадал Блок и пытался продолжить Пастернак — это сюжет распада семьи. И наиболее известные произведения этого ряда вы мне с лёгкостью перечислите сами. Потому что если не задавать залу вопросы, то он на двадцатой минуте, как известно, засыпает. [смех в зале] У меня, как у всякого учителя, встроен хронометр, и я знаю, в какой момент надо прервать объяснение и перейти к опросу. Назовите же мне главные произведения XX-го века о распаде семьи, а я пока попью.
[реплика из зала:]
— «Москва-Петушки».
[Дмитрий Быков:]
— Чего-чего?
[реплика из зала:]
— «Москва-Петушки».
[Дмитрий Быков:]
— «Москва-Петушки» здесь совершенно ни причём. Хотя это изысканно. [смех в зале] Там распада семьи нет и близко.
[реплика из зала:]
— [нрзб.]
[Дмитрий Быков:]
— А какие? Нет, ну если так говорить, то можно, понимаете, всё… хоть Колобка сюда… [смех в зале] Он же ушёл от дедушки с бабой. Чего?
[реплика из зала:]
— «Будденброки».
[Дмитрий Быков:]
— «Будденброки» первое, что приходит на ум. Ведь дело в том, что в названиях этих текстов почти всегда есть фамилия. Это «Буденброки», это… [пауза] «Семья…» [пауза] Не Ульяновых, нет. [смех в зале] Хотя тоже, если угодно. «Семья Тибо». «Дело…» [пауза] «…Артамоновых». «Братья…
[реплика из зала:]
— «…Карамазовы»
[Дмитрий Быков:]
— …Лаутензак». [смех в зале] Т.е. по большей части… Ну, добавьте сюда целый ряд британских сочинений того же ряда. «Сага о…
[реплика из зала:]
— …Форсайтах».
[Дмитрий Быков:]
— Ура! [смех в зале] Все эти тексты написаны на один метасюжет XX-го столетия. Просто в «Лолите» он дан, если угодно, более наглядно. А вот тексты европейские, и в их числе «Возмездие», рассказывают всегда одну и ту же довольно печальную историю. И в этой истории, как и в лолитском сюжете, наличествует пять системных черт. Есть они и в «Возмездии». Да, ну «Замок Броуди», естественно. Как я мог его забыть, который тоже здесь.
Значит, первое, что есть, есть идеальный мир распадающейся семьи. Эта семья была прекрасна. Даже в «Будденброках», в которых в общем, чего там говорить, купеческая, бюргерская, германское семейство со всеми приметами германской семьи (ну, в частности патриархальностью избыточной и жадностью) и всё, что Блок достаточно подробно описал в «Грешить бесстыдно, непробудно…», но ничего не поделаешь, уютный мир старой семьи.
Второе — образы детей почти всегда персонифицируют главные течения, главные философские увлечения XX-го века. Всегда один герой революционер (ну, в случае Блока ребёнок вообще единственный, поэтому он сделан символистом, как главный в общем носи… носителем главного увлечения).
Третья — всегда присутствует тема вырождающегося и гениального наследника. Последний в роде всегда самый талантливый и самый слабый, хрупкий и физически уязвимый. Это есть и у Блока, но в его случае герой ещё не последний. Герой умирает на груди своей минутной возлюбленной, встреченной им в ночном варшавском предместье полячки. Но от него успевает родиться сын. И вот этот сын (пишет Блок в предисловии) сумеет ухватиться рукой за колесо Истории — «И за тебя, моя свобода, взойду на чёрный эшафот». Он сумеет назначить, начать какое-то новое движение. Этот последний, обречённый, безусловно, потомок всё-таки тем не менее сумеет Родину направить на новый путь.
Четвёртое качество всех этих сочинений, которое, кстати говоря, более всего касается «Саги о Форсайтах». Герои, герои новые, герои будущего меньше всего озабочены продолжением родительского дела (условно говоря, «дела Артамоновых»), они совершенно не хотят этим заниматься и именно поэтому за отсутствием какого-либо реального дела они паталогически озабочены любовью. Собственно говоря, ничем другим герои «Саги о Форсайтах» не занимаются. Когда я перечитываю «Сагу», а мне довольно часто приходится делать это по преподавательским нуждам, я никогда не могу понять, почему именно это произведение (посредственное абсолютно по всем параметрам; здесь Набоков совершенно прав), почему оно было в России так безумно популярно, почему оно настольная книга матери моей, например,— человека с очень хорошим вкусом всё-таки. Почему подавляющее большинство школьниц моего поколения так зависали над этим сочинением? Почему современные девочки его читают? Вместо хороших «Унесённых ветром» (тоже, кстати, романа о распадающейся, гибнущей традиции) читают вот эту ерунду. Вот это для меня совершенная загадка. На самом деле разгадка довольно проста. Почитать про красивую жизнь красивых людей в российских условиях целебно. [смех в зале] Мы редко можем себе позволить радость чтения о людях, которые богаты, которых совершенно не занимают проблемы, что они завтра будут есть и где работать. И поэтому описание какого-нибудь будуара какой-нибудь Ирэн — это для них всё равно что почитать книгу о вкусной и здоровой пище. Как вот я помню, мы в больнице её читали, когда мне было там лет 12 и гланды мне удаляли, любимым чтением там была, случайно туда попавшая, книга о вкусной и здоровой пище. Вот я могу себе примерно представить ощущение людей, читающих «Форсайтов».
И наконец пятая черта, которая все эти романы объединяет — все они незакончены. В том смысле, что финал есть, но это дверь в никуда. Этот финал условен. Это слова горбатой пророчицы в «Будденброках». Это финал «Семьи Тибо», в котором умирает Антуан. Нет финала, есть обещание, есть выход в никуда. И отсутствие финала в данном случае это неопределённость XX-го века. Непонятно было всем этим людям, чем XX-й век закончится. И Блоку это было непонятно, потому что для него на самом деле («Жизнь — без начала и конца…» — этой строкой начинается поэма) она в буквальном смысле такова, мы не знаем, что будет.
<...>
<...>
[Дмитрий Быков:]
— Сюжет другой — европейский метасюжет, который угадал Блок и пытался продолжить Пастернак — это сюжет распада семьи. И наиболее известные произведения этого ряда вы мне с лёгкостью перечислите сами. Потому что если не задавать залу вопросы, то он на двадцатой минуте, как известно, засыпает. [смех в зале] У меня, как у всякого учителя, встроен хронометр, и я знаю, в какой момент надо прервать объяснение и перейти к опросу. Назовите же мне главные произведения XX-го века о распаде семьи, а я пока попью.
[реплика из зала:]
— «Москва-Петушки».
[Дмитрий Быков:]
— Чего-чего?
[реплика из зала:]
— «Москва-Петушки».
[Дмитрий Быков:]
— «Москва-Петушки» здесь совершенно ни причём. Хотя это изысканно. [смех в зале] Там распада семьи нет и близко.
[реплика из зала:]
— [нрзб.]
[Дмитрий Быков:]
— А какие? Нет, ну если так говорить, то можно, понимаете, всё… хоть Колобка сюда… [смех в зале] Он же ушёл от дедушки с бабой. Чего?
[реплика из зала:]
— «Будденброки».
[Дмитрий Быков:]
— «Будденброки» первое, что приходит на ум. Ведь дело в том, что в названиях этих текстов почти всегда есть фамилия. Это «Буденброки», это… [пауза] «Семья…» [пауза] Не Ульяновых, нет. [смех в зале] Хотя тоже, если угодно. «Семья Тибо». «Дело…» [пауза] «…Артамоновых». «Братья…
[реплика из зала:]
— «…Карамазовы»
[Дмитрий Быков:]
— …Лаутензак». [смех в зале] Т.е. по большей части… Ну, добавьте сюда целый ряд британских сочинений того же ряда. «Сага о…
[реплика из зала:]
— …Форсайтах».
[Дмитрий Быков:]
— Ура! [смех в зале] Все эти тексты написаны на один метасюжет XX-го столетия. Просто в «Лолите» он дан, если угодно, более наглядно. А вот тексты европейские, и в их числе «Возмездие», рассказывают всегда одну и ту же довольно печальную историю. И в этой истории, как и в лолитском сюжете, наличествует пять системных черт. Есть они и в «Возмездии». Да, ну «Замок Броуди», естественно. Как я мог его забыть, который тоже здесь.
Значит, первое, что есть, есть идеальный мир распадающейся семьи. Эта семья была прекрасна. Даже в «Будденброках», в которых в общем, чего там говорить, купеческая, бюргерская, германское семейство со всеми приметами германской семьи (ну, в частности патриархальностью избыточной и жадностью) и всё, что Блок достаточно подробно описал в «Грешить бесстыдно, непробудно…», но ничего не поделаешь, уютный мир старой семьи.
Второе — образы детей почти всегда персонифицируют главные течения, главные философские увлечения XX-го века. Всегда один герой революционер (ну, в случае Блока ребёнок вообще единственный, поэтому он сделан символистом, как главный в общем носи… носителем главного увлечения).
Третья — всегда присутствует тема вырождающегося и гениального наследника. Последний в роде всегда самый талантливый и самый слабый, хрупкий и физически уязвимый. Это есть и у Блока, но в его случае герой ещё не последний. Герой умирает на груди своей минутной возлюбленной, встреченной им в ночном варшавском предместье полячки. Но от него успевает родиться сын. И вот этот сын (пишет Блок в предисловии) сумеет ухватиться рукой за колесо Истории — «И за тебя, моя свобода, взойду на чёрный эшафот». Он сумеет назначить, начать какое-то новое движение. Этот последний, обречённый, безусловно, потомок всё-таки тем не менее сумеет Родину направить на новый путь.
Четвёртое качество всех этих сочинений, которое, кстати говоря, более всего касается «Саги о Форсайтах». Герои, герои новые, герои будущего меньше всего озабочены продолжением родительского дела (условно говоря, «дела Артамоновых»), они совершенно не хотят этим заниматься и именно поэтому за отсутствием какого-либо реального дела они паталогически озабочены любовью. Собственно говоря, ничем другим герои «Саги о Форсайтах» не занимаются. Когда я перечитываю «Сагу», а мне довольно часто приходится делать это по преподавательским нуждам, я никогда не могу понять, почему именно это произведение (посредственное абсолютно по всем параметрам; здесь Набоков совершенно прав), почему оно было в России так безумно популярно, почему оно настольная книга матери моей, например,— человека с очень хорошим вкусом всё-таки. Почему подавляющее большинство школьниц моего поколения так зависали над этим сочинением? Почему современные девочки его читают? Вместо хороших «Унесённых ветром» (тоже, кстати, романа о распадающейся, гибнущей традиции) читают вот эту ерунду. Вот это для меня совершенная загадка. На самом деле разгадка довольно проста. Почитать про красивую жизнь красивых людей в российских условиях целебно. [смех в зале] Мы редко можем себе позволить радость чтения о людях, которые богаты, которых совершенно не занимают проблемы, что они завтра будут есть и где работать. И поэтому описание какого-нибудь будуара какой-нибудь Ирэн — это для них всё равно что почитать книгу о вкусной и здоровой пище. Как вот я помню, мы в больнице её читали, когда мне было там лет 12 и гланды мне удаляли, любимым чтением там была, случайно туда попавшая, книга о вкусной и здоровой пище. Вот я могу себе примерно представить ощущение людей, читающих «Форсайтов».
И наконец пятая черта, которая все эти романы объединяет — все они незакончены. В том смысле, что финал есть, но это дверь в никуда. Этот финал условен. Это слова горбатой пророчицы в «Будденброках». Это финал «Семьи Тибо», в котором умирает Антуан. Нет финала, есть обещание, есть выход в никуда. И отсутствие финала в данном случае это неопределённость XX-го века. Непонятно было всем этим людям, чем XX-й век закончится. И Блоку это было непонятно, потому что для него на самом деле («Жизнь — без начала и конца…» — этой строкой начинается поэма) она в буквальном смысле такова, мы не знаем, что будет.
<...>
фрагмент беседы Дмитрия Быкова с Львом Данилкиным // "Новая газета", №30, 24 марта 2017 года
<...>
— Одна моя студентка написала, что три самых страшных эпоса XX века о распаде семьи — это «Будденброки», «Семья Тибо» и «Семья Ульяновых» Шагинян.
— Где же распад? Выморочная — да, только у Дмитрия Ильича из всего этого поколения было потомство — ну бывает. У Ленина была замечательная семья, обожавшая его и помогавшая ему. У него была лучшая в мире жена. Была подруга, с которой он мог откровенничать. Просто ленинская семья была устроена по Чернышевской, из «Что делать?», модели — ну так почему ж это распад? И у него все получилось — даже притом что, дабы разрушить государство, ему пришлось его заново выстроить. Но «Государство и революцию»-то свою он все равно держал в голове. И даже Сталин наверняка помнил об этом тексте, не прятал его. Вообще Сталин был его продолжателем, а не отрицателем.
<...>
<...>
— Одна моя студентка написала, что три самых страшных эпоса XX века о распаде семьи — это «Будденброки», «Семья Тибо» и «Семья Ульяновых» Шагинян.
— Где же распад? Выморочная — да, только у Дмитрия Ильича из всего этого поколения было потомство — ну бывает. У Ленина была замечательная семья, обожавшая его и помогавшая ему. У него была лучшая в мире жена. Была подруга, с которой он мог откровенничать. Просто ленинская семья была устроена по Чернышевской, из «Что делать?», модели — ну так почему ж это распад? И у него все получилось — даже притом что, дабы разрушить государство, ему пришлось его заново выстроить. Но «Государство и революцию»-то свою он все равно держал в голове. И даже Сталин наверняка помнил об этом тексте, не прятал его. Вообще Сталин был его продолжателем, а не отрицателем.
<...>
фрагмент творческой встречи по случаю переиздания книги «А был ли Горький?» // книжный магазин «Библио-Глобус», 17 марта 2017 года:
<...>
[вопрос из зала:]
— Дмитрий.
[Дмитрий Быков:]
— Да, здрасти.
[вопрос из зала:]
— Здравствуйте. Мы все знаем, что вы преподаёте и часто ездите в Соединённые Штаты Америки.
[Дмитрий Быков:]
— Да.
[вопрос из зала:]
— Мне интересно… что мне интересно: американские читатели, читая нашу русскую современную литературу, они видят что-то то, что мы не видим?
[Дмитрий Быков:]
— Да. Один мой студент в прошлом семестре написал, что три великих европейских романа о семейном упадке — это «Будденброки», «Сага о Форсайтах» и «Семья Ульяновых» [тетралогия: «Рождение сына» (1937), «Первая Всероссийская» (1965), «Билет по истории» (1937), «Четыре урока у Ленина» (1968)]. Увидеть «Семью Ульяновых» как роман о семейном упадке, вписать его в форсайтовскую традицию, это может только западный мозг. И это очень точная мысль. Потому что «Семья Ульяновых», я разумею роман Мариэтты Шагинян, этот роман, конечно, история, хроника катастрофического семейного упадка. Никто из членов этой семьи не был счастлив.
Данилкин вот полагает, что Ленин был счастливым человеком. А мне кажется, он был очень несчастным человеком. Он прожил, по-моему, страшную жизнь. Хуже Петровской гораздо. Хотя типологически они сходны. И обратите внимание, что все типологические черты вот этой саги о распаде семьи — «Будденброки», «Семья Тибо», «Братья Лаутензак» (даже формула названия всегда строится одинаково: семья + фамилия) — все эти черты типологически у Шагинян соблюдены. Каждый из членов семьи является носителем одной добродетели, каждый из членов семьи, по-Толстовски говоря, по-своему несчастен (каждая счастливая семья счастлива по-своему, а все несчастливые семьи тоже по-своему [«Все счастливые семьи похожи друг на друга, каждая несчастливая семья несчастлива по-своему».]). Это, помните, у Набокова в «Аде» перефразирована эта мысль. И вот как раз каждый член семьи Форсайтов во главе с Сомсем, каждый член семьи Компсонов в «Шуме и ярости» несчастен по-своему. И в «Семье Ульяновых» соблюдается эта же закономерность. Это замечательная статья, которую написала очень умная девочка. И я счастлив, что мои скромные лекции — англоязычные, корявые — вызывают у них такой бурный интерес к русской истории. Более бурный, чем здесь у многих. Потому что здесь я худо или бедно к 50-ти годам издал 50 книжек, а люди интересуются, почему я в коротких штанах. Это очень печально, конечно. [смеётся]
<...>
<...>
[вопрос из зала:]
— Дмитрий.
[Дмитрий Быков:]
— Да, здрасти.
[вопрос из зала:]
— Здравствуйте. Мы все знаем, что вы преподаёте и часто ездите в Соединённые Штаты Америки.
[Дмитрий Быков:]
— Да.
[вопрос из зала:]
— Мне интересно… что мне интересно: американские читатели, читая нашу русскую современную литературу, они видят что-то то, что мы не видим?
[Дмитрий Быков:]
— Да. Один мой студент в прошлом семестре написал, что три великих европейских романа о семейном упадке — это «Будденброки», «Сага о Форсайтах» и «Семья Ульяновых» [тетралогия: «Рождение сына» (1937), «Первая Всероссийская» (1965), «Билет по истории» (1937), «Четыре урока у Ленина» (1968)]. Увидеть «Семью Ульяновых» как роман о семейном упадке, вписать его в форсайтовскую традицию, это может только западный мозг. И это очень точная мысль. Потому что «Семья Ульяновых», я разумею роман Мариэтты Шагинян, этот роман, конечно, история, хроника катастрофического семейного упадка. Никто из членов этой семьи не был счастлив.
Данилкин вот полагает, что Ленин был счастливым человеком. А мне кажется, он был очень несчастным человеком. Он прожил, по-моему, страшную жизнь. Хуже Петровской гораздо. Хотя типологически они сходны. И обратите внимание, что все типологические черты вот этой саги о распаде семьи — «Будденброки», «Семья Тибо», «Братья Лаутензак» (даже формула названия всегда строится одинаково: семья + фамилия) — все эти черты типологически у Шагинян соблюдены. Каждый из членов семьи является носителем одной добродетели, каждый из членов семьи, по-Толстовски говоря, по-своему несчастен (каждая счастливая семья счастлива по-своему, а все несчастливые семьи тоже по-своему [«Все счастливые семьи похожи друг на друга, каждая несчастливая семья несчастлива по-своему».]). Это, помните, у Набокова в «Аде» перефразирована эта мысль. И вот как раз каждый член семьи Форсайтов во главе с Сомсем, каждый член семьи Компсонов в «Шуме и ярости» несчастен по-своему. И в «Семье Ульяновых» соблюдается эта же закономерность. Это замечательная статья, которую написала очень умная девочка. И я счастлив, что мои скромные лекции — англоязычные, корявые — вызывают у них такой бурный интерес к русской истории. Более бурный, чем здесь у многих. Потому что здесь я худо или бедно к 50-ти годам издал 50 книжек, а люди интересуются, почему я в коротких штанах. Это очень печально, конечно. [смеётся]
<...>