конспекты лекций «Алкоголь в жизни и творчестве русских писателей» // Москва, 28 марта 2017 года

конспекты лекций «Алкоголь в жизни и творчестве русских писателей»
// Москва, «Лекторий #1. Просто о сложном», БЦ Даев Плаза, 28 марта 2017 года

Конспект лекции Дмитрия Быкова «Алкоголь в жизни и творчестве русских писателей»

Дмитрий Быков сказал, что говорить о водке приятнее, чем ее пить. Перефразирую это высказывание: слушать и видеть Дмитрия Львовича приятнее, чем писать конспект.

В России пьянство — это национальный миф. Вроде немецкой аккуратности или еврейской жадности.

Прежде чем приступить к анализу темы алкоголя в русской литературе, хотелось бы оттенить ее американской. В Америке спиваются профессионально. В основном это связано с синдромом второй книги, когда писатель желает повторить успех дебюта. Например, Маргарет Митчелл, которая пила так, что ее сбил единственный в городе автомобиль. Или Карвер, Фолкнер. Фолкнер, кстати, пил для вдохновения. Свои лучшие произведения Фолкнер создавал в момент выхода из запоя, испытывая катарсис от подъема к свету. Писателей, которые бы совсем спились и вконец деградировали, в американской литературе нет. С чем это связано? Не знаю. Возможно, с качеством алкоголя или закуски.

В России можно назвать лишь трех писателей, которые действительно пили: Сергей Есенин, Венедикт Ерофеев и Николай Успенский. Остальные использовали алкоголизм как авторский миф. Потому что, как сказал Валерий Попов, спиться по-настоящему писатель не может: он все время будет отвлекаться на описание этого процесса. С осторожностью здесь надо говорить о Ерофееве, который умер всё-таки от рака горла, а не от алкоголизма.

Так для чего необходимо было создавать миф пьянства? Какие смыслы несет в себе метафора алкоголя?

Для того чтобы не убили. При возможности все можно списать на алкоголизм. В одно время моего деда хотели завербовать. Но он сказал, что алкоголик и спьяну может всё рассказать. От него тут же отстали. Сейчас, когда я читаю, к примеру, некоторые вещи Ивана Охлобыстина, то понимаю, что всё сказано на трезвую голову, но извинить это можно только белой горячкой.

Алкоголь выполняет коммуникативную функцию. Водка в ерофеевском евангелии алкоголизма — «Москва-Петушки» — связывает собой бесконечно разобщенный русский мир. Водка подобна морю в «Одиссеи». [Далее читаем статью Д. Быкова «Венедикт Ерофеев» // Дилетант, №11, ноябрь 2015 года].

Алкоголь выполняет композиционную функцию. Всем известны 4 стадии опьянения:

1) эйфория (мягкость, праздничность);
2) сентиментальность (доброта, сожаление, пьяные слезы);
3) дикое раздражение;
4) пробуждение, похмелье (стадия, во время которой появляется мучительная ясность, целостный взгляд со стороны на жизнь)

Россия не для объективного восприятия. Ей можно лишь опьяняться. Поэтому эти четыре стадии совпадают с русским циклом:

1) радость (наша страна самая-самая, самая могучая, самая великая и т.д.);
2) оплакивание участи России;

Умом Россию не понять,
Аршином общим не измерить:
У ней особенная стать —
В Россию можно только верить.
(Ф.Тютчев)

3) всё в стране начинает злить;

Уже пора, ядрёна мать,
Умом Россию понимать.
(И. Губерман)

4) осознание, что нечем опьяняться.

По четырем стадиям опьянения строится русский роман. Например, Л.Толстого "Война и мир". Первый том — герои молоды и полны надежд, второй — сентиментален до невозможности, третий — война, четвертый — все проблемы выходят наружу.

Алкоголь — это творческий инструмент.

Сергей Есенин свой распад личности сделал лирической темой. [Далее читаем статью Д. Быкова «Трезвый Есенин»]. К сожалению, в России так: пока личность не начнет деградировать, она массе не понравится. Может быть, поэтому народу нравятся больше стихи Беллы Ахмадулиной, чем Ахматовой, которую любят в основном интеллигенты. Ахматова точно однажды высказалась. Как-то ей сообщили, что поэт Луговской в очередной раз напился и его необходимо довести до дома. Ахматова сказала: «Не будем его трогать. Место поэта в канаве». Чем сильнее упадет, тем лучше оттолкнется.

Алкогольная тема звучит и в поэзии А.Блока. Надо сказать, что есть замечательное воспоминание Георгия Чулкова. Он встретил Блока, идущего вдоль Невы с белыми пустыми глазами белой же ночью, пьяного вдребезги. Он подошел к нему и сказал: «Да вы, Александр Александрович, лыка не вяжете!». Блок посмотрел на него очень сурово и ответил глубоким трагическим голосом: «Нет, вяжу». Вот что характерно для Блока, он всегда себя помнил:

Я пригвождён к трактирной стойке.
Я пьян давно. Мне всё — равно.
Вон счастие моё — на тройке
В ночную даль унесено…

Летит на тройке, потонуло
В снегу времён, в дали веков…
И только душу захлестнуло
Сребристой мглой из-под подков…

Глухая темень искры мечет,
От искр всю ночь, всю ночь светло…
Бубенчик под дугой лепечет
О том, что счастие прошло…

И только сбруя золотая
Всю ночь видна… Всю ночь слышна…
А ты, душа… душа глухая…
Пьяным-пьяна… пьяным-пьяна…

Вы посмотрите, как это сделано. Блок — это очень высокий профессионал. И поэтому сначала вот это нагромождение согласных, очень характерное для спотыкающейся пьяной речи: «Я пр-риг-гвож-ждён к тр-рактир-рной стойке». А потом, по мере постепенного улетания сознания, нарастает количество гласных и повторов, вот это:

Всю ночь видна… Всю ночь слышна…
А ты, душа… душа глухая…
Пьяным-пьяна… пьяным-пьяна…

Сужается количество слов, поэтому нарастают повторы. Это очень точная картина опьянения. Человек знал, о чём пишет.

Воспевали вино и непьющие поэты: Сологуб, Некрасов, Ахматова, Гумилев.
Некрасов как-то прокричал:

Выпил русского настою,
Услыхал "еб@ну мать",
И пошли передо мною
Рожи русские плясать.

Алкоголь как прыжок из русской действительности в фантастическую реальность.
Алкоголик в русском сознании приравнивается к художнику так же, как и вор. Примечательно, что наркомания в России так не прижилась, как пьянство. Наркомания— это индивидуализм, а вот употребление алкоголя — это всегда коллективное творчество.

Алкоголь — это топливо в холодное время года.

Люди,
синие от стужи,
обнимают фонари.
Сорок градусов снаружи,
сорок градусов внутри.
(Е.Евтушенко)

Суровость нашего климата диктует свои правила.

Славно Дидероту, весело Вольтеру
Подвергать сомненью и не брать на веру
Странности и дивы сущности неясной
Под горячим солнцем Франции прекрасной!
(Н.Матвеева)

А у нас, как написал поэт Орлов:

На окошке рисует мороз.
Минус тридцать, по ходу, опять.
Мерзнут уши, и руки, и нос.
Почему же так холодно, бл@ть?

Казалось бы, северная страна, ужасный климат. Почему бы не уехать? Ан нет. Русский человек гордится тем, что умеет жить в таких условиях. Ему почему-то обязательно надо скорбеть. Чем хуже физически, тем лучше для души. Мы жаром сердечности растапливаем вечную мерзлоту. А чтобы поддерживать этот жар, необходим бензин — жаркая роза глотка алкоголя:

Выйди осенью в чистое поле,
Ветром родины лоб остуди.
Жаркой розой глоток алкоголя
Разворачивается в груди.
(С.Гандлевский)

Говоря об алкоголе, следует сказать еще об одном важном аспекте — закуске. Тема еды в русской литературе представлена больше, чем тема любви. У Чехова в «Сирене»: «Едучи домой, надо стараться, чтобы голова думала только о графинчике да закусочке. Я раз дорогою закрыл глаза и вообразил себе поросеночка с хреном, так со мной от аппетита истерика сделалась». Закуска смягчает действие алкоголя. Водка — дух мира, а закуска — плоть, сплошная прагматика. Поэтому в России высоко ценится человек, который пьет не закусывая. Этот человек принимает в себя чистую энергию. И здесь, конечно, вспоминается Андрей Соколов из «Судьбы человека» Шолохова.

Для русского человека распитие алкоголя — это высокий метафизический этап, а не гедонизм.

Надо сказать, что мы только ведем себя как пьяные, а на самом деле не пьем. Алкогольный миф исчерпал себя. Сейчас мы наблюдаем последние его содрогания. Необходимо создавать новый миф.

* * *

Отвечая на вопросы после лекции, Дмитрий Быков признался, что сам не пьет уже много лет.

— У меня были ужасы похмелья, страшные угрызения совести, чудовищные мысли. Излечил меня известный писатель Василий Аксенов, который был еще и хорошим врачом. Я изложил ему все тогдашние жалобы, у меня был жесточайший приступ ипохондрии.

И он сказал: «Старик, никогда никому этого не рассказывай: это взаимоисключающие симптомы. Ты здоров, тебе нельзя пить!». И я перестал пить. Все симптомы прошли.

Но, как известно, в России непьющий человек вызывает подозрения. Здесь мне помогает нейролингвистическое программирование. С одним профессором мы выявили 17 признаков моего алкогольного опьянения, и я их использую во время застолья. Спасает богатое творческое воображение :)

Водка — наше внутреннее топливо

Дмитрий Быков о пьянстве в русской литературе.

На днях писатель Дмитрий Быков, хорошо известный многим своими авторскими лекциями по русской и мировой литературе, выступил в Москве на тему «Алкоголизм в жизни и творчестве русских писателей». В интерпретации Быкова пьянство россиян — такой же национальный миф, как скаредность евреев.

Просто отечественная литература — преимуществнно символистская, и алкоголь — один из основных ее символов.

Если в Америке запой — форма жизни писателя, и к его разрушению она не приводит, то русские писатели — дилетанты во всем, кроме писательства, и поэтому даже «профессионально спиться» они не могут, убежден Дмитрий Быков.

Писателей-алкоголиков в русской литературе нет, есть образ алкоголя.

Правда, в «трезвом» кругу отечественных авторов можно найти три исключения: Николай Успенский, Сергей Есенин, Венедикт Ерофеев.

Но и у Ерофеева алкоголь берет на себя роль метафоры, считает Быков. Ерофеевскую поэму «Москва-Петушки» он назвал русской «Одиссеей», потому что главные гомеровские элементы — море и корабль — взяты за основу Ерофеевым, пусть и в несколько трансформированном виде: море становится водкой, в которой плавают россияне, а электричка — суррогатом корабля, средством передвижения в этом «море». И, кроме того, добавляет Быков, водка — связующее звено в разнородном, многоликом русском мире.

Кроме «коммуникативной» функции, водка в литературе выполняет еще функцию композиционную.

По мнению писателя, композиция произведения проходит те же стадии, что опьянение: вначале эйфория; затем приступ сентиментальной доброты; потом внезапное дикое раздражение и агрессия; и, наконец, позднее горькое похмелье, переходящее в «мучительную ясность, которая трезвому недоступна, — рассказывает Быков, добавляя о себе самом: — Самые лучшие моменты пастернаковской биографии я писал именно в этом состоянии. Когда ты осознаешь свою ничтожность и чужую святость. Например, Пастернака».

Эти же четыре стадии Быков замечает и в «главной матрице русской жизни» — «Войне и мире», по четырем томам: в первом томе все герои молоды, и «жизнь их по-настоящему еще не била»; второй том — самый мирный и сентиментальный; третий описывает ужасы войны 1812 года с ее Бородином; в четвертом наступает «мучительная ясность, когда война закончена, и проблемы, загнанные вглубь, выходят наружу», — говорит писатель.

А в русской поэзии алкоголь — символ борьбы с реальностью. Если у Проклятых поэтов-французов «в диапазоне от Бодлера до Верлена алкоголь — способ саморазрушения, то у русских — это прыжок в иной мир, — поясняет Быков. — Поэтому у нас даже такие законченные трезвенники, как Сологуб, воспевали вино». Мастерски этим пользовался в своих стихах Александр Блок. Быков считает, что поэт настолько высоко владел поэтической техникой и умел работать с языком, что, несмотря и на «довольно пьяные времена» своей жизни, «вязал лыко в любом состоянии, вязал ту ткань мира, из которой состоят его тексты». И очевидно, что самое «алкогольное» стихотворение Блока «Я пригвожден к трактирной стойке…» написано на «самую трезвую голову» — это «превосходные стихи, которые клинически точно воспроизводят картину опьянения». Поэтому в русской лирике алкоголик — разновидность художника, ведь он творит свой мир, превращая возлияние не в гедонизм, не ублажение себя, а в метафизический акт. Писатель объясняет это той средой, в которой живет русский человек: «Мы теплом своих тел растапливаем вечную мерзлоту. И водка — метафора нашего внутреннего топлива».

А сбившегося с «трезвого» пути Сергея Есенина Быков считает «единственным русским поэтом, который относился к алкоголю как творческому инструменту». «Поняв, что он не может больше писать и что его крестьянская утопия не осуществилась», — поясняет Быков. Поняв, что он абсолютно чужой в стране («Моя поэзия здесь больше не нужна, Да и, пожалуй, сам я тоже здесь не нужен»), Есенин поступил «как безнадежно больной, решивший завещать свое тело науке». Начиная с цикла «Москва кабацкая», поэт пишет «хронику распада» своей личности. И алкогольное самоупоение, начавшееся с «Москвы кабацкой», сопровождается полной утратой литературных навыков. «Иногда он гордится тем, что он первый русский поэт «и не чета каким-то там Демьянам», — цитирует поэта Быков. Иногда начинает агрессивно нападать на всех, кто не он, не из простых: «Но этот хлеб, / Что жрете вы, — / Ведь мы его того-с… / Навозом…» Быков видит в этом «подзуживание», «превращение поэзии в буйство». Между прочим, добавляет писатель, поздний Есенин скандалов действительно не чурается, и, по воспоминаниям одного из его друзей, сидя в «культурной пивной» того времени, мини-рюмочной на Никитской, — говорит: «Без скандала, милый, так Пастернаком и проживешь».

История Есенина грустна тем, что «патриотичным» поэт стал считаться в стадии распада.

Как запил — стал известен, и его стихи начали петь в застолье, только, «как правило, в той фазе, когда стихов уже не понимают», — добавляет Быков. «Помнят «Отговорила роща золотая…» или чудовищное, совершенно блатное «Письмо к матери», но не помнят «Сорокоуста», «Инонии», «Радуницы». Это лишний раз доказывает, что, пока личность не деградирует, она массе не нравится», — подчеркивает Быков.

С символизмом алкоголя в русской литературе тесно связана тема еды, а точнее закуски.

«Если алкоголь заботится о нашей духовной жизни, нашей доброте, открытости ближнему, — рассказывает Быков, — то закуска смягчает действие алкоголя, дает больше выпить. Еда, которая олицетворяет плоть мира, — это неизбежное дополнение к приведению себя в высшее духовное состояние». Поэтому, считает писатель, в России так высоко ценится человек, который пьет, не закусывая: он как бы потребляет «чистую энергию жизни». И Андрей Соколов в сцене допроса из шолоховского рассказа «Судьба человека» героически отказывается от закуски не только потому, что это жалкая «подачка» врага. «Героизм в том, чтобы воспринимать дух мира, не воспринимая его плоти. Нам не нужен ваш хлеб, и ваше сало. Ешьте их вы, для которых в мире на первом месте стоит его плоть, его прагматика. А нам нужно, чтобы в нас расцвел внутренний огонь», — интерпретирует рассказ Быков.

Однако писатель убежден, что сейчас «алкогольный» миф русской литературы уже «дряхлеет».

«Его мы придумали для оправдания пьяного поведения, но так, чтобы при этом не страдать от головной боли, — считает Быков, задаваясь вопросом:

— Но не пора ли нам теперь придумать новый миф: может, что наша страна — самая трезвая?»