Алексей Евсеев (jewsejka) wrote in ru_bykov,
Алексей Евсеев
jewsejka
ru_bykov

Category:

Дмитрий Быков // "Дилетант", №6, июнь 2017 года

«В каждом заборе должна быть дырка» ©

ДЖОН РИД

1

Ленин любил американцев. Русских — меньше: народ — рохля, прав был герой Чернышевского, утверждая, что сверху донизу все рабы. Раз уж выпало иметь дело с этой страной, слабым звеном в империалистической цепочке, где революция возможна, но по большому счету ничего не изменит, приходится начинать с России — в надежде, что от нее потом загорится весь мир.

Европейцев Ленин тоже не любил — потому что жил среди них в полунищей эмиграции, в атмосфере всеобщей продажности и соглашательства европейских рабочих лидеров. Россия выстрадала марксизм, писал он, и в подтексте читается: а Европа его предала. Европеец труслив, жирен, расчетлив, все великое у Европы в прошлом, мировая война это показала, потому что превратилась в бессмысленную бойню, не снявшую ни одного противоречия, а только все испортившую; в общем, в Европе делать нечего. Он никогда по ней не тосковал, никогда не мечтал туда вернуться, а самый умный из европейцев — Уэллс — не произвел на него никакого впечатления.

А вот американцы — эти да, эти ему нравились профессионализмом, быстроумием, деловитостью. Двадцатидвухлетнему Хаммеру он выписал бумажку: «Пускать ко мне во всякое время», — и благодаря этой бумажке Хаммер, уже семидесятилетний, прошел в Мавзолей в неурочный час. Подарок Хаммера — обезьяну с человеческим черепом и томом Дарвина — Ленин держал на рабочем столе. А книгу Джона Рида «Десять дней, которые потрясли мир» он считал образцовой, снабдил предисловием, рекомендовал размножить в миллионах экземпляров. Потому что вот — журналистика, а не трубы и барабаны, дико раздражавшие его в «Правде». Он желал видеть русскую журналистику такой — да и вообще, кажется, желал видеть русских американцами. И американцы, как ни странно, его любили, и не только потому, что он им давал концессии. Риду он никаких концессий не давал. А просто он, в сущности, был очень американский политик — по духу, по стилю, даже и по характеру. Вот с американцами у него бы все получилось, но в Америке, увы, никогда не будет революции. Любоваться — да, а делать — нет. Жолковский мне как-то объяснил, почему в словосочетании «заокеанские воротилы» главный негатив заключен в нейтральном, казалось бы, слове «заокеанские». Укрылись там за океаном и наблюдают.

Но Рид не укрылся. Он приехал сюда, здесь написал свое главное сочинение, здесь и умер. И похоронен в Кремлевской стене.

2

Джон Сайлас Рид родился в 1887 году в том самом Портленде, штат Орегон, где я это пишу. Почему там? А по той же примерно причине, по которой он переехал в Советскую Россию. Когда Штаты, вопреки обещаниям поддержанного им Вильсона, вступили в войну, он начал везде кричать, что это не его война, и писать такие резкие антиамериканские памфлеты, что даже родной журнал «Masses» перестал печатать его, иначе почта отказывалась рассылать журнал подписчикам. И тогда Рид с Луизой Брайант, женщиной еще более эксцентричной и безбашенной, чем он сам, поехал в Россию: там назревала революция, и ему показалось, что там он пригодится. Вот вам и ответ на вопрос нынешних российских конспирологов, почему этот журналист не занимался в России собственно журналистикой, то есть не представлял никакие американские издания и не отсылал в них корреспонденции. Он к этому времени ушел из профессии, потому что заниматься в Штатах ею было негде, а в России — пожалуйста. Он и делал там иноязычную газету «Факел» вместе с другими иностранными корреспондентами. Сейчас у нас обратная ситуация: преподавать в России меня не берут, а в Штатах берут. Вот я и сижу в Портленде, штат Орегон, и радуюсь, что у них тут пока не дошло до революции. Хотя, черт его знает, может, и огорчаюсь отчасти. Но даже если до нее дойдет, на Арлингтонском кладбище меня все равно не похоронят. Отчасти, думаю, потому, что сыграть в Штатах такую же роль, какую Рид сыграл в России, мне вряд ли суждено. Правда, стишки он тоже пописывал, и неплохие, целую книгу «Тамерлан и другие стихотворения» издал за свой счет, и на музыку их клали охотно; что интересно, стихи вполне традиционные, не революционные.

Он происходил из состоятельной семьи, окончил Гарвард, где был всеобщим любимцем. Работал журналистом в Нью-Йорке, около полугода провел в восставшей Мексике, где тесно общался с Панчо Вильей. Побывал на фронтах Первой мировой. В шестнадцатом сошелся с Луизой Брайант, на короткое время у них возникло нечто вроде треугольника-коммуны с Юджином О’Нилом, которого Брайант тоже полюбила, — но потом Рид отстоял свое единоличное право на нее. В августе семнадцатого, в самый канун корниловского мятежа, они оказались в Петрограде, где Рид рассчитывал поучаствовать в революции, — именно поучаствовать, а не просто быть ее свидетелем.

Сейчас его книга «Десять дней, которые потрясли мир» вновь обретает популярность, и вот почему. Нам надо молиться о ниспослании нам врагов и об их здравии, потому что друзья забудут, а враги никогда не простят. В сегодняшней России многие ненавидят русскую революцию, а следовательно, и Джона Рида. Есть такой Николай Стариков, сталинист, путинист и оголтелый конспиролог, неустанно утверждающий, что русскую революцию устроили англосаксы, наши враги номер один; так вот он считает, что Рид — их агент и вдобавок троцкист. Троцкий ведь где готовил революцию? Скрывался-то он в Штатах, оттуда и прибыл в семнадцатом году! Стариков утверждает, что и вся книга Рида — троцкистская. Вот уж не знаю, как надо было ее читать, чтобы это вычитать: Троцкий там как раз изображен без особенной любви, что и обеспечивало «Десяти дням» периодические переиздания даже в сталинские времена. Правда, книга тогда замалчивалась по причинам, о которых ниже.

Под это дело — то есть под версию об англосаксонском шпионе, помогающем ослабить Россию и вывести ее из войны, — Рида у нас внезапно переиздали (с комментарием Старикова), выдав это переиздание за сборник «Неизвестная революция», хотя к «Десяти дням» добавлена всего-то одна более поздняя статья Рида из журнала «Liberator» да протокол его опроса в юридическом комитете Сената в 1919 году — на предмет возможной пропаганды русской революции в Штатах. Рид там честно поясняет, что собственно политической деятельностью в России не занимался, а только наблюдал да изредка помогал большевистскому правительству с редактурой английских переводов; в общем, несмотря на горячее сочувствие большевикам, он действительно был вне политики — только присутствовал. Если бы не конспиролог Стариков, «Десять дней» вполне могли бы и дальше пылиться на полках. Между тем перечитывать эту книгу, особенно теперь, жгуче интересно — и какой фильм мог из нее получиться! Понятно, почему стареющий Бондарчук взялся за биографию Рида: сам Уоррен Битти захотел сыграть его — и спродюсировал ради этого скучноватый фильм «Красные». Если бы всерьез экранизировать «Десять дней» — о, какая получилась бы грозная, чернушная и притом жизнеутверждающая комедия абсурда! Сколько там гомерических, а сколько героических эпизодов, которые по сегодняшнему времени более чем актуальны! — но где взять режиссера и продюсера, готовых за это взяться? Сам Юрий Любимов, сочиняя сценическую версию этой книги, превратил ее скорей в грозный революционный балаган с пальбой и частушками, так что сюжет и мысли в этой карусели совершенно потерялись. Одно утешение, что русская жизнь нам регулярно показывает повторы наиболее впечатляющих событий; кое-что мы уже видели в 1991 году, остальное не замедлит. Предсказуемая история хороша не только удобством для пророчеств, но и возможностью посмотреть все лично, без всякого кино. И не только посмотреть, а и по башке получить, и страху натерпеться, и награбленное пограбить — Россия-5D, технологически говоря.

3

Тут нужен небольшой экскурс о документальном романе, журналистском расследовании как прозаическом жанре. Литература прибегает к журналистике, когда сталкивается с непонятным, с чем-то, чего ей пока не дано осмыслить. Короленко столкнулся с фашизмом — и написал цикл очерков о деле мултанских вотяков; тогда, конечно, это фашизмом еще не называлось. Он же написал о кишиневском погроме невыносимый «Дом № 13», в котором столько холодного блеска, столько ледяного презрения к садистам, — в его беллетристике никогда не было такого нейтрального тона и такой неописуемой жестокости. Он же написал «Бытовое явление» — документальную повесть о смертной казни в России — на огромном фактическом материале. Новый журнализм родился не тогда, когда Том Вульф и Трумен Капоте начали писать документальные романы; первыми такими романами были собранные в цикл очерки Короленко и феноменальная книга Рида. Это, в общем, роман — хотя автору, его мнениям, влюбленностям и биографии там почти не уделяется места. Политики в этой книге, как ни странно, мало — во всяком случае причины политических расхождений большевиков с эсерами, кадетами или меньшевиками там объясняются по-ленински просто, даже примитивно. Одни хотят дождаться созыва Учредительного собрания, другие считают, что Россия не дозрела до социализма и сначала надо заняться народным образованием, третьих не устраивает большевистский авантюризм и отсутствие в их рядах интеллигенции. И только Ленин со товарищи убеждены, что другого шанса у них и у страны не будет. Да, пишет Рид, не скрывая восторга, да, это была авантюра! Самая грандиозная, блистательная и успешная авантюра в политической истории человечества!

Эта книга понравилась Ленину, он снабдил ее прямо-таки восторженным кратким предисловием. А между тем она отнюдь не должна была ему понравиться, потому что о социально-экономических, столь им любимых предпосылках российской революции не говорит ничего. Много иррационального — «что-то сгущалось», «что-то носилось в воздухе». Революция происходит не потому, что большевики выразили заветные чаяния пролетариата и крестьянства, а потому, что нарастает безумный абсурд, все только заседают и никто ничего не может, у Временного правительства власть вываливается из рук, партии не могут договориться... Атмосфера первых трех глав «Десяти дней» — нарастающий вал идиотизма, тошное бессилие, всеобщий паралич. В городе продолжают работать театры (у Рида есть билет на балет на 24 октября в Мариинку — но он не идет: «на улице интереснее»). Переполнены кинематографы. Даже магазины работают. И все это время в воздухе действительно носится нечто: ну невозможно вечно падать, сделайте уже что-нибудь! Скрытый сюжет книги выходит на поверхность, когда Рид заговаривает о погоде: когда после дождей и промозглости падает первый снег — все радуются зимней определенности! Наконец хоть что-то.

Большевики — вовсе не те кремневые персонажи, которых мы навидались потом в кино. Троцкий кокетничает, беспрерывно и самоупоенно разговаривает, произносит напыщенные пошлости («Комментарий мы дадим жерлами наших пушек!»), ухмылка у него сатанинская. Луначарский часто вынужден сдерживать слезы, а после расстрела Кремля в панике бежит из большевистского правительства (куда немедленно возвращается). Дыбенко и Крыленко с трудом подбирают слова, Дыбенко все время поигрывает огромным вороненым револьвером. В Смольном царит неразбериха, то не пускают никого, то пускают кого попало. Ленина нет, и это тоже прием. Он появляется периодически, причем не говорит и не делает ничего особенного: портрет отсутствует, ораторские способности толком не описаны, цитаты из статей немногочисленны, а если и даются ему какие-то определения, то упоминается ярость полемики, грозные прокламации и тяжелые, падающие, как молот, слова. Суть уловлена, и это не добрый друг крестьян с этаким прищуром, а железный, неумолимый молот: да, вот он такой был, почти ничего человеческого. Ленин все время очень спокоен — с таким спокойствием он озирает зал крестьянского съезда, где его освистывают; так же спокойно отвечает он эсерам на упреки в заимствовании их земельной программы: «Что ж, по крайней мере спасибо им за нее». Он с готовностью признает все упреки (кроме одного — насчет «германского агента»; впрочем, и Временное правительство, подчеркивает Рид, не смогло ничего доказать). Он с готовностью принимает на себя клеймо авантюриста — так же, как впоследствии не без гордости делал это Че Гевара; никакие моральные упреки на него вообще не действуют. Он тут описан примерно так же, как у Куприна: сила падающего камня. И именно потому он всегда как бы не в фокусе: он скрытая пружина действия, единственный, кто среди хаоса умудряется мыслить рационально. Но это не потому, что он так рационален по природе или так спокоен по темпераменту: нет, каких-то вещей он попросту не видит и не слышит. Есть спасительная узость, столь характерная для догматиков; и потому для него русская революция — это про землю, мир, свободу печати (которую он отстаивает до и немедленно упраздняет после, и Рид откровенно посмеивается над этим). А для Рида русская революция — это про Zeitgeist, про дух и запах времени, который действует через этих людей, иронически называемых вождями. Русская революция — это когда он входит в солдатскую толпу, и солдаты начинают его расспрашивать: что, у вас действительно можно купить целый город?

Разбрасываются бесконечные листовки. Обыватель продолжает ходить в синематографы и трепетать. Толпы, шатающиеся по городу, описаны у Рида как сравнительно добродушные. О большевиках никто ничего не знает, говорят лишь, что они за народ и за мир и раздадут помещичьи земли. Интеллигенция — почти поголовно — пытается убедить солдат и матросов, а также участников крестьянского съезда в том, что Ленин и компания убивают революцию, а не защищают ее; что вместо революции они вводят диктатуру, — но слушать их никто не хочет: общество, в общем, наелось свободы еще летом, оно не против диктатуры, осталось определить, чью оно захочет принять. Девять из десяти интеллигентов, собравшихся за неизменным русским чаем, утверждают, что Вильгельм лучше большевиков; и если ради победы над большевиками придется сдать Петроград — то и пусть. Гражданской войны еще нет, массовых убийств — тоже, русские не хотят стрелять в русских, солдаты говорят об этом постоянно; есть ощущение всеобщей растерянности, из которого вроде замаячил выход, но Рид честно пишет о том, что почти все его собеседники дают большевистскому правительству три дня. Ну, неделю. Не будет никто с ними работать, и сами они ничего не умеют. Больше того — он откровенно пишет о том, как все валится из рук у самих большевиков: они поначалу пасуют, сталкиваясь с саботажем, а прибегать к своим любимым расстрельным методам еще стесняются. Но в них есть то, что ужасно нравится массам: простота и решительность. И в воздухе висит такое густое «Надоело!», что шансы большевиков с их абсолютным упразднением любых условностей, включая орфографию, возрастают стремительно. Еще в июле все верили, что они предатели, и за них готова была проголосовать пятая часть населения России, к ноябрю за них — две трети, и по всей России цифры примерно те же. То есть Рид открытым текстом говорит: в июле большевики — маленькая, вдобавок оклеветанная секта. А в ноябре они — грозная сила, с каждым днем набирающая вес. А когда народ сообразит, что вместо прогнившей империи ему на шею уселась полноценная диктатура, которая вскоре восстановит почти все то же самое минус церковь и черта оседлости, — будет уже поздно. Чего-чего, а парламентских методов у большевиков не было. И хотя они спасли Россию от окончательной гибели, но и от жизни тоже спасли надолго; утешаться можно только тем, что народ в России необычайно живуч, талантлив, циничен и остроумен. Он и в большевиков не верит, и наблюдает за ними отстраненно; как формулирует у Рида один эсер, единственный способ победить большевиков — это дать им попробовать. Ну, они попробовали, и народ голосует именно за «попробовать», а не за марксизм, которого не знает и не понимает. Со временем, конечно, Россия сожрала и большевиков — двадцати лет не прошло, — но лучше не стало. И русская революция осталась единственным недолгим временем... свободы? Нет, после Корнилова не было уже никакой свободы, в августе всё поняли даже те, кто испытывал эйфорию в марте. Это было временем того, что Россия больше всего любит: временем, когда можно больше не ходить в школу. Гуляй, рванина! Бардак, всеобщая безответственность, блаженная пауза между угнетениями. И какой творческой энергией, какими анекдотами, какими абсурдными примерами самоорганизации отвечает на это народ! Любо-дорого.

4

Рид не бесстрастный наблюдатель, ему большевики импонируют именно решительностью и готовностью взять на себя ответственность, которую он постоянно подчеркивает. Они не пытаются казаться лучше, чем они есть. Они готовы даже казаться хуже. Риду нравится бесстрашная, американская радикальность большевизма; он видит в России правильную, идеальную Америку — точно как многие русские сегодня, приехав в Штаты и обустроившись тут, строят Россию своей мечты. Им только бюрократия мешает, а так все по-нашему: и березки есть, и Трамп такой родной... Риду казалось, что Россия — идеальное место для американца; и он не ошибся — после Великой депрессии сюда хлынули тысячи специалистов, и всем нашлось место, и индустриализацию делали они. Вероятно, они плохо понимали, чьими руками делается эта индустриализация; но тогдашняя Америка вообще не особенно заботилась о гуманизме. Рид справедливо полагал, что Европа с ее ценностями, в общем, закончилась, пришло время модерна — время разума и энергии. Кстати, столь любимый им Панчо Вилья тоже был бандит бандитом, только талантливый. Он любуется этими героями, конечно, не как политик, а как художник: они давали ему изумительный материал; и Ленин в нем чуял такого же деловитого авантюриста, и потому горячо приветствовал его книгу, и лично всячески нахваливал, и горячо огорчился, когда в 1920 году, за неделю до своего 33-летия, Рид умер от тифа. Конспирологи-сталинисты и в его смерти видят деятельность спецслужб, но что мы с ними будем спорить? Рид был крепким полемистом, но никого ни в чем не переубедил, потому что дураки умеют выключать уши.

Сталин эту книгу не любил, оно и понятно — о нем там не было ни слова, а о Троцком, Каменеве и Зиновьеве много, причем о последних двух скорее комплиментарно. Он поторопился отмежеваться от этого сочинения. В конце ноября 1924 года он получил письмо от военного моряка Ивана Зенушкина, старшины электриков из гидролизной школы в Кронштадте. Вдумчивый старшина писал: вы разоблачаете Троцкого, а Троцкий был в глазах миллионов вождем партии и армии. Вы сравниваете его «с левоэсерами», а это не совсем удачно, потому что он-де не взрывал никого в Леонтьевском переулке. Вот и товарищ Джон Рид пишет о нем хорошо, а к товарищу Джону Риду сам Ленин писал предисловие, и Крупская тоже. Сталин ответил очень холодно: времени у меня мало, но вам я напишу, потому что вопросы важные. Во-первых, Ленин наверняка читал не всю книгу Рида — и расхождения в оценке Троцкого считал менее важными, чем ее пропагандистскую роль; почему Крупская написала предисловие — спросите ее, она жива. Во-вторых, Рид придавал большое значение случайностям и слухам, у него и сам штурм Зимнего выглядит почти случайностью, потому что он не был на заседании ЦК 10 октября, оно было совершенно секретным; и 16 октября он не был (Рид упоминает, что стоял за закрытыми дверями и о ходе заседания ему рассказал Володарский, — это уж я от себя добавляю). Так что он не знал, что никаких случайностей нет, а у нас на все четкий план. Тем не менее громадные достоинства книги Рида важней ее недостатков. С коммунистическим приветом.

В 1936 году Зенушкина разыскали и заставили давать пояснения. Он написал, что даже слабой тени тогдашних сомнений у него давно не осталось; на его счастье, в письме было написано, что он не троцкист и Троцкого не поддерживает. Для меня, пишет он, важно было только, что мне написал Сталин! О дальнейшей судьбе Зенушкина ничего не известно, но, думаю, личный ответ Сталина и заявление «Я не троцкист!» спасли ему жизнь. А какой фильм мог бы быть! Все могло стать фильмом, если бы хоть кого-то еще интересовало; но боюсь, что и «Десять дней» сегодня будут перечитывать немногие. А жаль, дух истории там действительно есть, и все, кто помнит, скажем, девяносто первый, надышались этим воздухом. Не сказать, что это чистый кислород. Но если какую-то свободу Россия знала, то вот такую: свободу чистого безумия в просвете между двумя дурдомами.

5

Но если даже Рида как идеолога, Рида-мыслителя сегодня вряд ли кто воспринимает всерьез, то уж как журналисту ему подлинно нет цены, и я преподавал бы на любом журфаке пять главных правил Рида — журналиста-художника, журналиста-аналитика.

Во-первых, не нужно гоняться за фактами и цитатами — надо с помощью ювелирно подобранных деталей воспроизводить атмосферу эпохи. У Рида одна реплика «Не курите!» — которую повторяют беспрерывно курящие делегаты Второго съезда советов — говорит об этом съезде больше, чем полная его стенограмма. Запахи, краски, интонации вроде робкого вопроса полковника «Можно к вам?», обращенного в ноябре семнадцатого к обедающей солдатне, — все это драгоценный материал, а фактография ничего не дает. Если журналист рассчитывает передать атмосферу времени и истинные пружины истории, он должен быть художником, а не хронистом.

Во-вторых, журналист может и не быть нейтрален — и даже, боюсь, не может быть нейтрален — но он обязан давать слово всем, потому что историю пишут, положим, победители, но репортаж пишут наблюдатели. Вы можете быть сколь угодно упертым сторонником большевиков, но вы обязаны раскрывать правду эсеров и даже кадетов; едва ли не самый убедительный монолог в книге Рида — речь бундовца Абрамовича, считающего долгом всякого рабочего депутата защищать Временное правительство или погибнуть вместе с ним. Рид даже Керенского защищает, утверждая, что главная его вина — в бессилии; он, кстати, развенчивает и миф о бегстве из Зимнего в женском платье — на деле Керенский бежал из Гатчины, переодевшись простым матросом.

В-третьих, журналисту необходимо чутье — он должен понимать, где быть и кого слушать, потому что везде быть нельзя. У Рида было это феноменальное, врожденное чутье на места, где происходят главные события: вечером 24 октября он оказывался у арки Главного штаба (здание его было тогда не желтым, а красным); 26 ноября он попал в Царское, потом побывал на крестьянском съезде, потом отправился в Москву. Очень просто понять, где именно надо быть: не там, куда не пускают, а там, куда бегут все. У толпы тоже есть это уникальное чутье, и надо, говоря по- мандельштамовски, считать пульс толпы и верить толпе. Во время великих исторических событий главное действующее лицо — толпа, и слушать надо не то, что говорят с трибуны, а то, о чем перешептываются среди слушателей.

В-четвертых, журналист не знает правды и не подгоняет иллюстрации под концепцию — он ищет ее, и хроника этих поисков называется журналистским расследованием. Джон Рид как раз и нашел эту правду о русской революции, свершившейся не тогда, когда сошлись объективные предпосылки с субъективными, а тогда, когда «надоело», и это русское «надоело» в рациональных терминах не интерпретируется. Это состояние непредсказуемое, необратимое и в каком-то смысле неописуемое. Только Риду удалось его запечатлеть, и то приблизительно. Но, к счастью, история дает нам почувствовать все.

И, наконец, в-пятых: движущей силой литературы, журналистики и даже истории в целом является не материальный интерес, а простое человеческое «интересно». Люди совершают поступки, проживают жизнь и пишут книги не для того, чтобы нажиться, и даже не для того, чтобы сделать как можно больше добра, а чтобы было интересно. В этом смысле «интересное» — главная эстетическая категория, более важная, чем «прекрасное» и даже «человечное». Человек — это тот, кому интересно; в этом смысле Ленин был действительно самым человечным — точнее, самым человеческим человеком, и в Риде он чувствовал двойника, а точней, соратника, принадлежащего к тому же тайному обществу. Интересно — не значит хорошо или нравственно; интересная книга может быть плохой, а неинтересная — прекрасной. Но интересное хорошо уже тем, что критерий оценки здесь бесспорен. Конечно, одному интересно про одно, другому про другое, и все же интересными для всех остаются три категории вещей: тайна; будущее; наше истинное Я. Про все про это Рид сумел написать в книге о русской революции, потому что она — про это.

Революция была интересная. Книга Рида — тоже.

И этого вполне достаточно, чтобы про них не забывать.


ПОРТРЕТНАЯ ГАЛЕРЕЯ ДМИТРИЯ БЫКОВА | подшивка журнала в формате PDF
Tags: #ДмитрийБыков, ДИЛЕТАНТ, тексты Быкова
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 0 comments