Сергей Оробий // "Лиterraтура", 10 июня 2017 года
Обзор книжных новинок от 10.06.17
Книг на историческую тему пруд пруди, но эти две выделяются на общем фоне. «Ленин» Данилкина и «Неизвестность» Слаповского – новинки минувшей весны, милостью «большекнижного» жюри перекочевавшие в следующий сезон – формально принадлежат к разным областям словесности: фикшн и нон-фикшн. На деле граница эта условна, и оба текста, как твинпиксовские совы, не то, чем кажутся. Сойдясь во времени и пространстве, они образуют своеобразную пару: два способа переосмыслить, «перезагрузить» русский ХХ век.
Лев Данилкин. Ленин: Пантократор солнечных пылинок. – М.: Молодая гвардия, 2017
«Ленин» Данилкина – больше, чем «жзл», он и издан вне фирменной серии. Во-первых, для самого автора это перешагивание декаркационной линии между «Критикой» и «Литературой» (вот увидите, Данилкин будет одним из трёх поднявшихся на сцену в Доме Пашкова поздней осенью). Во-вторых, это биография не человека, а идеи, феномена, а точнее – энергетического взрыва по имени «Ленин» (менее масштабные учения проводились ранее на полигонах «Проханов» и «Гагарин»): «Снесите все статуи и запретите упоминать его имя – история и география сами снова генерируют "ленина"». Ну да, любимый данилкинский тип – тёмная лошадка, чудак, вокруг которого реальность искривляется загадочным образом.
Однако, несмотря на весь масштаб описываемого объекта, автор здесь не менее важен, чем герой. Настолько, что в какой-то момент, читая книгу под названием «Ленин», мы про самого Ленина забываем, а фокусируемся на стилистических особенностях рассказа о нём. «Читайте эту биографию как прозу», советует Константин Мильчин; так-то оно так, но эта проза весьма сложна для восприятия. «Ощущение Ленина, что пребывание в Женеве напоминает ему лежание в гробу, усугубилось в тот момент, когда к проблеме затекших конечностей прибавилось грубое обращение служащих похоронного бюро» – м-м-м? Данилкин-писатель слишком изощрён, слишком остроумен, слишком «писатель». Все эти стилистические гусеницы скорее тормозят внимание, нежели вызывают желание их «смаковать».
В общем, если б я был Данилкиным, то загнул бы здесь что-то вроде: «концептуальная реанимация Ленина обернулась стилистическим бальзамированием» – да и свернул бы рецензию. Это было бы эффектно, но неправильно. Конечно, данилкинский Ленин не забальзамирован, носится по миру как угорелый, поэтому и композицию книги определяет не история, а география. Эксцентричность Ленина такова, что оправдывает даже чрезмерную любовь его биографа к слову «странный» (чёрт возьми, кажется, я заразился от этой книги склонностью к непроницаемым синтаксическим конструкциям).
Как признается автор в последней главе, «Сцене после титров», 800-страничный том – результат интеллектуального эксперимента над самим собой: нечто вроде «прочитать 55-томник Ленина и навсегда измениться». Храбрости и настойчивости экспериментатора нельзя не позавидовать (или посочувствовать?). В этом отношении – с поправкой на эпоху, личность, контекст – Данилкин идёт по пути Галковского, описавшего свой интеллектуальный квест в «Бесконечном тупике» (правда, в отличие от путешественника Данилкина, фактически «не выходя из комнаты»). Как утверждал Галковский, своё философское образование он начал в 17 лет с того, что проштудировал все 55 томов ПСС Ленина («Это оказало на меня колоссальное влияние»). По иронии судьбы (или юбилейной логике) в апреле этого года вышла его книга «Николай Ленин. Сто лет после революции. (2331 отрывок из произведений и писем с комментариями)».
Что касается эволюции биографического жанра, то тут «Ленин» в одном ряду с изданным той же «Молодой гвардией» (и тоже вне серии) «13-м апостолом» Быкова. Оба этих толстенных, пространнейших, рыхловатых краснообложечных долгостроя гораздо больше говорят об их авторах, нежели о персонажах. Перед нами утончённая разновидность духовной автобиографии: вряд ли было бы интересно читать жзл Быкова или Данилкина, а вот историю их любимой, персональной idee fixe – уже интереснее.
«Ленин» Данилкина – больше, чем «жзл», он и издан вне фирменной серии. Во-первых, для самого автора это перешагивание декаркационной линии между «Критикой» и «Литературой» (вот увидите, Данилкин будет одним из трёх поднявшихся на сцену в Доме Пашкова поздней осенью). Во-вторых, это биография не человека, а идеи, феномена, а точнее – энергетического взрыва по имени «Ленин» (менее масштабные учения проводились ранее на полигонах «Проханов» и «Гагарин»): «Снесите все статуи и запретите упоминать его имя – история и география сами снова генерируют "ленина"». Ну да, любимый данилкинский тип – тёмная лошадка, чудак, вокруг которого реальность искривляется загадочным образом.
Однако, несмотря на весь масштаб описываемого объекта, автор здесь не менее важен, чем герой. Настолько, что в какой-то момент, читая книгу под названием «Ленин», мы про самого Ленина забываем, а фокусируемся на стилистических особенностях рассказа о нём. «Читайте эту биографию как прозу», советует Константин Мильчин; так-то оно так, но эта проза весьма сложна для восприятия. «Ощущение Ленина, что пребывание в Женеве напоминает ему лежание в гробу, усугубилось в тот момент, когда к проблеме затекших конечностей прибавилось грубое обращение служащих похоронного бюро» – м-м-м? Данилкин-писатель слишком изощрён, слишком остроумен, слишком «писатель». Все эти стилистические гусеницы скорее тормозят внимание, нежели вызывают желание их «смаковать».
В общем, если б я был Данилкиным, то загнул бы здесь что-то вроде: «концептуальная реанимация Ленина обернулась стилистическим бальзамированием» – да и свернул бы рецензию. Это было бы эффектно, но неправильно. Конечно, данилкинский Ленин не забальзамирован, носится по миру как угорелый, поэтому и композицию книги определяет не история, а география. Эксцентричность Ленина такова, что оправдывает даже чрезмерную любовь его биографа к слову «странный» (чёрт возьми, кажется, я заразился от этой книги склонностью к непроницаемым синтаксическим конструкциям).
Как признается автор в последней главе, «Сцене после титров», 800-страничный том – результат интеллектуального эксперимента над самим собой: нечто вроде «прочитать 55-томник Ленина и навсегда измениться». Храбрости и настойчивости экспериментатора нельзя не позавидовать (или посочувствовать?). В этом отношении – с поправкой на эпоху, личность, контекст – Данилкин идёт по пути Галковского, описавшего свой интеллектуальный квест в «Бесконечном тупике» (правда, в отличие от путешественника Данилкина, фактически «не выходя из комнаты»). Как утверждал Галковский, своё философское образование он начал в 17 лет с того, что проштудировал все 55 томов ПСС Ленина («Это оказало на меня колоссальное влияние»). По иронии судьбы (или юбилейной логике) в апреле этого года вышла его книга «Николай Ленин. Сто лет после революции. (2331 отрывок из произведений и писем с комментариями)».
Что касается эволюции биографического жанра, то тут «Ленин» в одном ряду с изданным той же «Молодой гвардией» (и тоже вне серии) «13-м апостолом» Быкова. Оба этих толстенных, пространнейших, рыхловатых краснообложечных долгостроя гораздо больше говорят об их авторах, нежели о персонажах. Перед нами утончённая разновидность духовной автобиографии: вряд ли было бы интересно читать жзл Быкова или Данилкина, а вот историю их любимой, персональной idee fixe – уже интереснее.
<...>