Дмитрий Головин // "Facebook", 10 июля 2017 года
Creative Writing School: Литературные Мастерские
* * *
Хвастовства пост.
...Вот был я на литературном семинаре Дмитрия Быкова. В конце его, натягивая на плечи куртку, он расслабленно сказал: — А, да. Напишите мне завтра рассказ. На страничку.
Я не стал тужиться и предложил рассказ "Зал ожидания", написанный мною ранее.
Назавтра Быков начал так:
— Вот, говорят, писатели зачастую неприятные люди, но читать их — одно удовольствие. А с вами вышло наоборот...
И — началось!
Зачитал единственный понравившийся ему рассказ Полины Репринцевой, начинающийся словами "Шёл 17-й месяц беременности..." Я так точно бы не смог.
Прочитанные рассказы он или не комментировал, или говорил что-нибудь вроде "Лучше промолчу". Я медленно грелся. Предстоял позор.
Когда начал читать, в зале раздался смех. И аплодисменты. Народ развеселился. А уж когда наступил бумс — так вообще. Хлопали. Мастер сказал так: "Я не понял — ты переодетый Прилепин, что ли?! Не, ну хорошо написано..."
В общем, мне выдан ярлык на занятия литературой.
Берегитесь! И читайте! (Хотя вы и так это делаете — спасибо вам всем!)
А рассказ — вот:
Зал ожидания
* * *Хвастовства пост.
...Вот был я на литературном семинаре Дмитрия Быкова. В конце его, натягивая на плечи куртку, он расслабленно сказал: — А, да. Напишите мне завтра рассказ. На страничку.
Я не стал тужиться и предложил рассказ "Зал ожидания", написанный мною ранее.
Назавтра Быков начал так:
— Вот, говорят, писатели зачастую неприятные люди, но читать их — одно удовольствие. А с вами вышло наоборот...
И — началось!
Зачитал единственный понравившийся ему рассказ Полины Репринцевой, начинающийся словами "Шёл 17-й месяц беременности..." Я так точно бы не смог.
Прочитанные рассказы он или не комментировал, или говорил что-нибудь вроде "Лучше промолчу". Я медленно грелся. Предстоял позор.
Когда начал читать, в зале раздался смех. И аплодисменты. Народ развеселился. А уж когда наступил бумс — так вообще. Хлопали. Мастер сказал так: "Я не понял — ты переодетый Прилепин, что ли?! Не, ну хорошо написано..."
В общем, мне выдан ярлык на занятия литературой.
Берегитесь! И читайте! (Хотя вы и так это делаете — спасибо вам всем!)
А рассказ — вот:
Зал ожидания
Самое мерзкое время — начало зимы. Тело ещё не успело привыкнуть к холодам, душа стынет от одного вида голых деревьев у станции, грязного железнодорожного снега, ледяной пыли от поездов…
— До Перескачки, один, на ближайший, — Быков сунул купюру в узкую щель. За мутным стеклом кассирша отсчитала сдачу красными пальцами в перчатках с отрезанными кончиками, сунула билет со сдачей обратно и спросила кого-то внутри:
— Что, прям так и заявила — пожрать только дайте?! Ну, молодёжь… Ни стыда, ни совести.
Быков сел на деревянную скамью, где посветлей, раскрыл журнал. До электрички полчаса. В зале, кроме него, трое — недвижный дед с окладистой бородой, охранявший бесформенный баул, расплывшаяся женщина средних лет с клеенчатой сумкой, прижатой к груди и молодая по виду девчонка, ходившая от кассы к стене и обратно, будто в клетке. Дед с женщиной неотрывно следили за ней, как за опасным животным. Движения девушки были странно изломанными, нелогичными: она то замирала на полушаге, словно забывая, куда шла, то ускорялась, будто что-то припоминая, затем, вновь уткнувшись в стену, разворачивалась и шла назад. Разворачивалась она всем корпусом, по-военному, даже подошвой своих грубых ботинок пристукивала, как на плацу. Бритый висок, косая чёлка из-под тёмной спортивной шапочки, сдвинутой на затылок, бесформенный пуховик с торчащими тоненькими ножками в джинсиках «в облипочку», хотя облеплять там особо нечего. Лицо белое, нездоровое, даже издали видно — без косметики. Хипстерский воробышек, неизвестно как сюда залетевший.
Девчонка в очередной раз подошла к кассе, склонившись, отрывисто сказала что-то в амбразуру, как гранату кинула. Внутри раздался приглушенный взрыв возмущённых криков. Девушка постояла, выжидая, медленно развернулась, задумчиво оглядывая зал. Встретив взгляд Быкова, решительно направилась к нему, по пути перешагнув баул неодобрительно крякнувшего деда. Быков так и смотрел прямо на неё, не отводя глаз — денег попросит? Тогда чего кассирша вскипела? Странная она какая-то…
Девица подошла вплотную, наклонилась, обдав Костю смесью ароматов застарелого женского пота, горелого табака с тонкой спиртовой ноткой, сказала излишне громко, как глухая:
— Минет за пятьсот, секс за тысячу.
Так звучал бы рекламный слоган, произнесённый неумелым артистом.
— Я что, тебе самым эротичным здесь показался? — Быков развёл руками, демонстрируя широту иных возможностей. Он даже развеселился. — Или человеком, обожающим секс в походных условиях? Или у меня с лицом сегодня что-то не то, а ты страх насовсем потеряла?!
Говорил он тоже громко, показывая, что она его не смутила. И не заинтересовала. Нечем тут заинтересовывать.
— С Дебальцево еду. Деньги нужны, — так же громко произнесла девушка.
— Ох ты ж ёшкин кот! Патриотка! Как я тебя не узнал! Валькирия русской весны! Так у своих братишек — головорезов и попросила бы! А я — конченый либерал. Мне тебя трахать ГосДеп не разрешает. Да и Санэпиднадзор тоже против.
Быков был доволен — попрошайка, рассчитывавшая на вывихнутый патриотизм из зомбоящика, жестоко обломалась. Хотя она с выдумкой. И про Дебальцево знает.
«Электропоезд до станции Дружинино прибывает на первый путь» — произнёс громкоговоритель.
— Всё, милая. Зовут меня. Другим отсасывай. — Быков поднялся, засунув журнал во внутренний карман куртки.
— Ну хоть пожрать дай! — произнесла она безнадёжно и отчаянно. И что-то в голосе было такое, над чем не смеются. С чем не шутят. Быков, никогда не подающий, сам на себя удивляясь, вынул из кармана купюры, отщипнул полтинник:
— На. Не целуйся без любви.
Вышли вместе к путям. Дед с женщиной держались вместе, напряжённо следя теперь и за Быковым, который уверенно перешагивал рельсы. Патриотка ковыляла сзади, так же неловко спотыкаясь.
— Возьми меня с собой. Всё делать буду. Всё, что скажешь. Ты сильный. Возьми… — вдруг забормотала она скороговоркой ему в спину. — Я с тобой жить хочу. Дом свой хочу. Детей от тебя, — она говорила, всё повышая голос, почти перейдя на крик.
Быков промолчал. Электричка подошла, шипя тормозами. Он помедлил, влезая в вагон. Что-то он упустил… Что-то было ещё… Вагон мягко тронулся с места.
— Как тебя зовут-то? — неожиданно спросил он в закрывающуюся дверь.
— Пошёл ты… — прошипела она.
Повернулась и неожиданно ловко снизу метнула что-то округлое и тёмное в дверь электрички. Стекло лопнуло, осыпалось со звонким шорохом. На грязном полу тамбура перед Быковым волчком крутилась боевая наступательная граната. Сквозь разбитое стекло он с неимоверной тоской успел увидеть, как по перрону, придерживая шапки, неуклюже бежали двое полицейских…
— До Перескачки, один, на ближайший, — Быков сунул купюру в узкую щель. За мутным стеклом кассирша отсчитала сдачу красными пальцами в перчатках с отрезанными кончиками, сунула билет со сдачей обратно и спросила кого-то внутри:
— Что, прям так и заявила — пожрать только дайте?! Ну, молодёжь… Ни стыда, ни совести.
Быков сел на деревянную скамью, где посветлей, раскрыл журнал. До электрички полчаса. В зале, кроме него, трое — недвижный дед с окладистой бородой, охранявший бесформенный баул, расплывшаяся женщина средних лет с клеенчатой сумкой, прижатой к груди и молодая по виду девчонка, ходившая от кассы к стене и обратно, будто в клетке. Дед с женщиной неотрывно следили за ней, как за опасным животным. Движения девушки были странно изломанными, нелогичными: она то замирала на полушаге, словно забывая, куда шла, то ускорялась, будто что-то припоминая, затем, вновь уткнувшись в стену, разворачивалась и шла назад. Разворачивалась она всем корпусом, по-военному, даже подошвой своих грубых ботинок пристукивала, как на плацу. Бритый висок, косая чёлка из-под тёмной спортивной шапочки, сдвинутой на затылок, бесформенный пуховик с торчащими тоненькими ножками в джинсиках «в облипочку», хотя облеплять там особо нечего. Лицо белое, нездоровое, даже издали видно — без косметики. Хипстерский воробышек, неизвестно как сюда залетевший.
Девчонка в очередной раз подошла к кассе, склонившись, отрывисто сказала что-то в амбразуру, как гранату кинула. Внутри раздался приглушенный взрыв возмущённых криков. Девушка постояла, выжидая, медленно развернулась, задумчиво оглядывая зал. Встретив взгляд Быкова, решительно направилась к нему, по пути перешагнув баул неодобрительно крякнувшего деда. Быков так и смотрел прямо на неё, не отводя глаз — денег попросит? Тогда чего кассирша вскипела? Странная она какая-то…
Девица подошла вплотную, наклонилась, обдав Костю смесью ароматов застарелого женского пота, горелого табака с тонкой спиртовой ноткой, сказала излишне громко, как глухая:
— Минет за пятьсот, секс за тысячу.
Так звучал бы рекламный слоган, произнесённый неумелым артистом.
— Я что, тебе самым эротичным здесь показался? — Быков развёл руками, демонстрируя широту иных возможностей. Он даже развеселился. — Или человеком, обожающим секс в походных условиях? Или у меня с лицом сегодня что-то не то, а ты страх насовсем потеряла?!
Говорил он тоже громко, показывая, что она его не смутила. И не заинтересовала. Нечем тут заинтересовывать.
— С Дебальцево еду. Деньги нужны, — так же громко произнесла девушка.
— Ох ты ж ёшкин кот! Патриотка! Как я тебя не узнал! Валькирия русской весны! Так у своих братишек — головорезов и попросила бы! А я — конченый либерал. Мне тебя трахать ГосДеп не разрешает. Да и Санэпиднадзор тоже против.
Быков был доволен — попрошайка, рассчитывавшая на вывихнутый патриотизм из зомбоящика, жестоко обломалась. Хотя она с выдумкой. И про Дебальцево знает.
«Электропоезд до станции Дружинино прибывает на первый путь» — произнёс громкоговоритель.
— Всё, милая. Зовут меня. Другим отсасывай. — Быков поднялся, засунув журнал во внутренний карман куртки.
— Ну хоть пожрать дай! — произнесла она безнадёжно и отчаянно. И что-то в голосе было такое, над чем не смеются. С чем не шутят. Быков, никогда не подающий, сам на себя удивляясь, вынул из кармана купюры, отщипнул полтинник:
— На. Не целуйся без любви.
Вышли вместе к путям. Дед с женщиной держались вместе, напряжённо следя теперь и за Быковым, который уверенно перешагивал рельсы. Патриотка ковыляла сзади, так же неловко спотыкаясь.
— Возьми меня с собой. Всё делать буду. Всё, что скажешь. Ты сильный. Возьми… — вдруг забормотала она скороговоркой ему в спину. — Я с тобой жить хочу. Дом свой хочу. Детей от тебя, — она говорила, всё повышая голос, почти перейдя на крик.
Быков промолчал. Электричка подошла, шипя тормозами. Он помедлил, влезая в вагон. Что-то он упустил… Что-то было ещё… Вагон мягко тронулся с места.
— Как тебя зовут-то? — неожиданно спросил он в закрывающуюся дверь.
— Пошёл ты… — прошипела она.
Повернулась и неожиданно ловко снизу метнула что-то округлое и тёмное в дверь электрички. Стекло лопнуло, осыпалось со звонким шорохом. На грязном полу тамбура перед Быковым волчком крутилась боевая наступательная граната. Сквозь разбитое стекло он с неимоверной тоской успел увидеть, как по перрону, придерживая шапки, неуклюже бежали двое полицейских…
из комментариев:
Дмитрий Львович Быков: Не "Ты переодетый Прилепин", а "Это переодетый Прилепин". С семинаром я на вы. А такая концовка была бы эффектней, по-моему.
Дмитрий Львович Быков: Не "Ты переодетый Прилепин", а "Это переодетый Прилепин". С семинаром я на вы. А такая концовка была бы эффектней, по-моему.