Дмитрий Быков (видео)

Лекция Дмитрия Быкова «Воскрешение Некрасова» // фестиваль «Дни Н.А. Некрасова в Вятском», село Вятское, Некрасовский район, Ярославская область, 2 июля 2017 года

[ведущий:]
— Сейчас на эту сцену я хочу пригласить писателя, поэта, публициста, журналиста, литературного критика, преподавателя литературы, радио- и телеведущего, автора книги «Воскрешение Некрасова» Дмитрия Быкова. Встречайте! [аплодисменты]

[Дмитрий Быков:]
— Насчёт книги «Воскрешение Некрасова» это вы, конечно, господа, хватили. Это лекция. Но всё равно спасибо вам огромное. Я очень рад вас приветствовать.

Некрасов не только для нас ярославцев, но и для всех нас русских читателей, наверное, самый родной поэт. Потому что в его присутствии как-то мы чувствуем себя очень естественно. Он то за нас сказал, что мы сами про себя не решались даже подумать. Ужасно мне нравится, что сегодня такой серый, серо-зелёный дождливый день. И так это вяжется с понятием фестиваль. Так это прекрасно, что всех гостей и участников этого фестиваля сейчас капитально намочит. Потому что трудно найти слово и понятие, которое бы было более оксюморонным по отношению к Некрасову, которое бы меньше с ним вязалось, чем «фестиваль», чем «праздник». Достаточно сказать, что единственное произведение с относительно жизнерадостным названием «Пир на весь мир» имеет, конечно, довольно издевательские коннотации, не говоря уже о том, что из последнего при его жизни номера «Отечественных записок», где он поучаствовал как соредактор, эту вещь вырезали. И умирая, он сказал: «В первый год своей жизни встретился я с ножницами и, умирая, встречаюсь всё с теми же ножницами». Так что фестиваль — это не про Некрасова. А вот пасмурная погода, серая и хмурая — это про Некрасова. И мы сейчас с вами в этом лишний раз убедимся.

«Ты грустна, ты страдаешь душою:
Верю — здесь не страдать мудрено.
С окружающей нас нищетою
Тут [Здесь] природа сама заодно.

Бесконечно унылы и жалки
Эти пастбища, нивы, луга,
Эти мокрые, сонные галки,
Что сидят на вершине стога;

Эта кляча с крестьянином пьяным,
Через силу бегущая вскачь
В даль, сокрытую синим туманом,
Это мутное небо… Хоть плачь!

Но не краше и город богатый:
Те же тучи по небу бегут;
Жутко нервам — железной лопатой
Там теперь мостовую скребут.

Начинается всюду работа;
Возвестили пожар с каланчи;
На позорную площадь кого-то
Провезли — там уж ждут палачи.

Проститутка домой на рассвете
Поспешает, покинув постель;
Офицеры в наемной карете
Скачут за город: будет дуэль.

Торгаши просыпаются дружно
И спешат за прилавки засесть:
Целый день им обмеривать нужно,
Чтобы вечером сытно поесть.

Чу! из крепости грянули пушки!
Наводненье столице грозит…
Кто-то умер: на красной подушке
Первой степени Анна лежит.

Дворник вора колотит — попался!
Гонят стадо гусей на убой;
Где-то в верхнем этаже раздался
Выстрел — кто-то покончил с собой…».

Это всё, как сегодня, написано. И Некрасов… [аплодисменты] (Да, конечно. Ещё бы не порадоваться). Некрасов удивительно умеет нас утешить не только тем, что всем вокруг ещё хуже, но и тем, что он ещё хуже, чем мы. Помните, в знаменитом стихотворении, которое Фёдор Михайлович Достоевский (очень падкий до всего, что плохо лежит) так изящно, год спустя, перенёс в сон Раскольникова (помните, знаменитый сон о лошади?). Это же Некрасовское «О погоде». И помните, когда она…

«Всё напрасно. Лошадка [Клячонка] стояла,
Полосатая вся от кнута,
Лишь на каждый удар отвечала
Равномерным движеньем хвоста.
Это праздных прохожих смешило,
Каждый вставил сужденье [словечко] свое,
Я смущался [сердился] — и думал уныло:
«Не вступиться ли мне за нее?
В наше время сочувствовать мода,
Мы помочь бы тебе и не прочь,
Безответная жертва народа, —
Да себе не умеем помочь!»»

[аплодисменты] Я думаю, что вот эту родную, родную абсолютно (вызывающую аплодисменты, спасибо), родную горько-солёную, кисло-насмешливую интонацию Некрасова мы так любим и так узнаём именно потому, что этот поэт не ставит себя выше нас. Больше того, он из нас последний, из нас худший. В этом смысле его ученица только Ахматова. Сказать о себе, назвать себя «рыцарем на час», назвать самое исповедальное стихотворение «Так [Как] празднуют трусу», сказать после тридцати лет безупречной работы на ниве поэзии журналистики самые горькие слова о себе:

«Время-то есть, да писать нет возможности.
Мысль убивающий страх:
Не перейти бы границ осторожности,
Голову держит в тисках!»

…Поэт, который осмелился признаться в своей трусости, поэт, который сам называл себя именем раба:

«Зачем меня на части рвете,
Клеймите именем раба?..
Я от костей твоих и плоти,
Остервенелая толпа!»

Этот человек нам кровно, интимно близок. И поэтому такое счастье в этом родном пейзаже, в таком счастливом и безрадостном одновременно признаваться в любви к этому человеку, так мало похожему на поэта. Ведь Некрасов… мы знаем его по портрету Крамского времен «Последних песен»: с длинной бородой, с испитым измождённым лицом, в ночной рубашке, с выражением страшного страдания. Но ведь Некрасов был не такой. Некрасов с его, как он сам писал, неавантажной внешностью, вечно сиплым голосом от известной болезни, с его прижатыми к бокам локтями, с его быстро бегающими живыми карими глазами, с его феноменальным умением не только выигрывать в преферанс, но и проигрывать в преферанс кому надо, так мало похожий на классического поэта, и тем не менее именно он оставил в русской поэзии самые пронзительные строки, самые рыдающие строки. Вслушайтесь какое на самом деле мощное колокольное звучание, отпевающее его самого и всех нас:

«Помнишь ли ты [день], как, больной и голодный,
Я унывал, выбивался из сил?
В комнате нашей, пустой и холодной,
Пар от дыханья волнами ходил.
Помнишь ли труб заунывные звуки,
Брызги дождя, полусвет, полутьму?
Плакал наш [твой] сын, и холодные руки
Ты согревала дыханьем ему».

И когда я слышу, как кто-то ставит выше Некрасова Тютчева или Фета (поэтов, относивших себя к чистому искусству), какая древняя злоба поднимается во мне. Ведь понимаете, Некрасов до сих пор подарок для учителя литературы. Он поэт, о котором спорят, поэт, вызывающий жесточайшие дискуссии. Половина школьников готова признать его гением, потому что это про них, другая половина кричит, что это не поэзия, что это оскорбление святого поэтического ремесла. Но как бы мы не относились к Некрасову, этот его дребезжащий голос, его надтреснутая нота, повышающаяся иногда до колокольного звучания,— это пронимает любого.

Понимаете, Некрасов невероятно раздвинул и тематически, и лексически жанровые границы литературы. Он предложил нам не только грандиозный прозопоэтический синтез, фольклорный роман в стихах (незаконченный, но и в незаконченном виде «Кому на Руси [жить хорошо]» это потрясающий эпос, сюжетами которого мы питаемся до сих пор), это не только удивительной силы гражданская лирика, которую смели называть однодневной. Но помилуйте, в России однодневное оно как раз самое вечное. Потому что всё повторяется, всё воспроизводится. Ты можешь 20 раз написать «Шёпот, робкое дыханье. // Трели соловья», и это устареет уже в Серебряном веке, но напишешь ты о погоде, напишешь ты газетную «Осторожность, осторожность, // Осторожность, господа!» Помните знаменитое, да?

«Хорошо поёт, собака,
Убедительно поёт!
Но ведь это против брака, —
Не нажить бы нам хлопот?»

И это всё ещё как сегодня написанно. Некрасов остаётся самым живым, самым любимым и самым ненавидимым. И в этом, наверное, в этой любви нашей и в этой нашей временами раздражённой ненависти его абсолютное бессмертие. Более живого поэта нет. Ну разве что Лермонтов, который всегда делит класс пополам, потому что все девочки за Печорина, а все мальчики по понятной причине против.

Так вот мне хотелось бы сегодня остановиться бегло на пяти великих особенностях Некрасовской поэзии, на пяти жанрах, которые он, собственно, привнёс.

Во-первых, такой любовной лирики, как у Некрасова, до него в русской литературе не было и быть не могло. Как замечательно сказал однажды Андрей Синявский, в русской литературе женщину принято обожествлять, но ведь бесконечно обожествлять женщину может только маньяк. Действительно, здесь есть какая-то патология — всегда видеть в женщине ангела чистой красоты. Именно Некрасов сумел вернуть в поэзию, в актуальную поэзию (и сделал это до французов, до проклятых поэтов), вернуть Катулловское odi et amo (люблю и ненавижу). Кто ещ так вообще писал о женщине до Некрасова?

«Кто ей теперь стакан подносит
Застигнув…
…флакон подносит,
Застигнут сценой роковой?
Кто у нее прощенья просит,
Вины не зная за собой?
[Кто сам трясется в лихорадке,
Когда она к окну бежит
В преувеличенном припадке
И «ты свободен!» говорит?]
Кто отстранённо [боязливо] наблюдает,
Сосредоточен и сердит,
Как буйство нервное стихает
И переходит в аппетит?»

Я уже не говорю о том, что в финале этого стихотворения лирический герой «В своём лице [лице твоем] читает скуку // И рабства темное клеймо?...» Кто такое говорил о женщине? Пусть даже о женщине истеричной, пусть даже о женщине, которая тратит все сбережения героя. Но где же возвышенность, где же поэтическое обаяние, где преклонение? Ничего этого нет. Но есть настоящая грубая сильная мужская страсть, которая не знает ограничений, которая и любит, и ненавидит одновременно. Вот именно об этой некрасовской особенности замечательно написал Кушнер (прямой его ученик и наследник):

«Слово «нервный» сравнительно поздно
Появилось у нас в словаре
От [У] некрасовской музы нервозной
В петербургском промозглом дворе.
Даже лошадь нервически скоро
В его мерном трёхдольнике [желчном трехсложнике] шла,
Разночинная пылкая ссора
И в любви его темой была.
Крупный счет от модистки, и слезы,
И больной, истерический смех,
Исторически эти неврозы
Объясняются болью за всех,
[Переломным сознаньем и бытом.
Эту нервность, и бледность, и пыл,
Что неведомы сильным и сытым,
Позже в женщинах Чехов ценил,
Меж двух зол это зло выбирая,
Если помните… ветер в полях,
Коврин, Таня, в саду дымовая
Горечь, слезы и черный монах.]
А теперь и представить не в силах
Ровной жизни и мирной любви.
Что когда-то [однажды] блеснуло в чернилах,
То навеки осталось в крови.
[Всех еще мы не знаем резервов,
Что еще обнаружат, бог весть,
Но спроси нас: — Нельзя ли без нервов?
— Как без нервов, когда они есть!—]
Наши ссоры. Проклятые тряпки.
Сколько денег в июне ушло!
— Ты припомнил бы мне еще тапки.
— Ведь девятое только число,—
Это жизнь? Между прочим, и это,
И не самое худшее в ней.
Это жизнь, это гулкое [душное] лето,
Это шорох немых [густых] тополей,
Это гулкое хлопанье двери,
Это счастья неприбранный вид,
Это, кроме высоких материй,
То, что мучает всех и роднит».

Вот это Некрасов — «то, что мучает всех и роднит», то, что действительно на веки осталось в крови.

Некрасов вообще поэт бесстрашный. Он сделал темой, предметом поэзии то, что не принято упоминать. А уж Некрасовская патриотическая лирика… Я думаю, что человек, который так относится к женщине, может и к родине относиться достаточно трезво. Давайте вспомним, да?

«— Так, служба! сам ты в той войне
Дрался — тебе и книги в руки,

Это монолог крестьянина-партизана.

Да дай сказать словцо и мне:
Мы тоже [сами] делывали штуки.

Как затесался к нам француз
Да увидал, что проку мало,
Пришел он, видишь [помнишь] ты, в конфуз
Да [И] на попятный тотчас драло.
Поймали мы одну семью,
Отец [Отца] да мать с тремя щенками.
Сперва [Тотчас] ухлопали мусью,
Не из фузеи — кулаками!
Жена давай вопить, стонать,
Рвет голоса [волоса], — глядим да тужим!
Жаль стало: топорищем хвать —
И протянулась рядом с мужем!
Глядь: дети! Нет на них лица:
Ломают руки, воют, скачут,
Лепечут — не поймешь словца —
И в голос, бедненькие, плачут.
Слеза прошибла нас, ей-ей!
Как быть? Мы долго толковали,
Пришибли бедных поскорей
Да вместе всех и закопали…

[Так вот что, служба! верь же мне:
Мы не сидели сложа руки,
И хоть не бились на войне,
А сами делывали штуки!]»

Вот это тоже Некрасов. Это может показаться цинизмом и казалось при его жизни. И уж сколько он хлебнул от всяких белоснежных людей типа Герцена, Тургенева, людей, на которых в общем при всей их белоснежности пробы-то было ставить негде. А он ничем перед ними особо не грешен. Сколько он огрёб обвинений: и за ситуацию с Огарёвским наследством, и за многие другие фортели по найму (тоже в общем женщины честной субъективно), и главное за свои титанические попытки спасти журнал, и сколько было обвинений в цинизме и в двуличии. Вот по неволе сердце кровью обливается, как это вспомнишь. Понимаете, вот его знаменитую запись на полях: «Хорошую ночь я тогда провёл». Действительно, Ленин правильно совершенно писал, что более жестоких самоказней, самопризнаний в русской литературе не было, чем вот эти слова:

«Не торговал я лирой, но, бывало,
Когда грозил неумолимый рок,
У лиры звук неверный исторгала
Моя рука… Теперь [Давно] я одинок».

Но это одиночество Некрасова, должен я сказать, прижизненное, оно вполне окупается нашим посмертным с ним… к нему сочувствием, нашей солидарностью. Мы понимаем, чего ему стоило быть в безнадёжном меньшинстве, мы понимаем, чего ему стоило спасать лучшие русские журналы этого времени, мы понимаем цену его компромиссов и истинное его отношение к действительности. И мы понимаем, чем он заплатил за то, чтобы в русской литературе двадцать лет существовал бесспорно лучший в её истории журнал, собравший все лучшие литературные силы. И на какие компромиссы он при этом не шёл, дело стоило того. Я уже не говорю о вечных упрёках в том, что поэзия не ночевала в его стихах. На это ответил Блок: «Он был страстный человек. Этим всё сказано».

Третья удивительная особенность Некрасова помимо его любовной лирики, помимо его сатиры — это то, что он вернул русской поэзии нарратив, почти полностью утраченный после Пушкина. Он не брезговал эпосом, он умел рассказывать истории. И вот этот прозопоэтический синтез, который вслед за ним искал весь XX-й век, впервые появляется у Некрасова в двух поэмах, в дилогии, которая является пересказом прозаических сочинений. Какой подвиг для поэта взять и прозой [поэзией] пересказать записки русских декабристов, которые не были тогда доступны читателю, которые дали в единственном экземпляре ему. И он эти французские записки переложил на гениальные русские стихи. И все мы будем помнить всегда один из самых горьких, самых сильных трагических финалов в русской литературе:

«По-русски меня офицер обругал,
Внизу ожидавший в тревоге,
А сверху мне муж по-французски сказал:
«Увидимся, Маша, — в остроге!..»».

Вот этот символ русской аристократии, которая пошла добровольно на каторгу, это всё описал нам Некрасов. Эти формулы оставил нам он. И он мог бы с полным правом повторить за своей героиней.

«Я им завещаю железный браслет…
Пускай берегут его свято:
В подарок жене его выковал дед
Из собственной цепи когда-то…»

Четвёртая, наверное, самая удивительная, особенность Некрасовской поэзии — это то, что он сумел в эту поэзию привнести не только сюжет (это есть и у Пушкина в «Полтаве», и у Лермонтова есть в «Демоне»), но сумел привнести напряжённый психологизм, такой редкий, такой странный для поэзии. Ведь это всегда считалось прерогативой прозы. Ну вот возьмите, например, гениальную Некрасовскую поэму «Последыш», входящую как третья часть в «Кому на Руси [жить хорошо]». Эта история очень сильно придумана. Настолько сильно, что потом она стала основой немецкого фильма «Гуд бай, Ленин!» [Wolfgang Becker «Good Bye, Lenin!» 2003].

Там в чём история? Помещик, склонный к апоплексии, уже один удар пережил, следующий его угробит и ему не говорят об отмене крепостного права. Если он узнает, то он помнёт немедленно, просто его разорвёт. И когда он узнаёт, что мужик из его деревни рубит его лес, на который он теперь имеет полное право, он приказывает этого мужика сечь на конюшне. А как сечь? Права сечь больше нет. И тогда этому мужику говорят: «Слушай, ну ты притворись. Иди на эту конюшню. Я буду там щёлкать бичом. Мы тебе водки выставим, хлеба. Ты выпьешь как следует. Ты главное ори, чтобы он думал, что тебя секут до смерти». И вот помещик сидит на балконе параличный. На конюшне выпивает мужик и орёт в голос. А другой рядом имитирует сечение. А через два дня вот этот мужик, который притворился избиваемым, взял да и помер.

И вот эту проблему Некрасов перед нами впервые поставил. Почему он помер-то? Да потому что можно терпеть рабство пока ты ещё не попробовал свободы. А возвращаться в рабство после свободы — вот это самое страшное. Потому что если уже пережили они все… Помните, славное время конца [18]50-х? Во что-то поверили, питали какие-то великолепные иллюзии, каким подъёмом невероятным ответила русская литература, музыка, наука на всё это. Вот после этого опять впадать в рабство, вот это невыносимо. Потому что, когда уже, казалось бы, ненадолго, исторически ненадолго, надо притвориться… Нет, нельзя. Это смертельно. Это унижение, которое свободный человек вынести не может. И вот Некрасов эту проблему перед нами поставил во весь рост. И те дети, которых не отпугивает лубочно-раёшная форма «Кому на Руси [жить хорошо]», они многое вынесут из этой поэмы, если у них хватит ума её прочитать. Потому что более серьёзного произведения у Некрасова нет.

Ещё одно — пятое, на чём бы я хотел остановиться. Вот знаменитая Некрасовская гражданская лирика, она оказалась бессмертна, потому что она гораздо глубже и сложнее, конечно, чем всё, что мы сегодня пытаемся из неё вытащить. Конечно, «Поэт и гражданин» — это не диалог поэта с гражданином, это внутренний диалог Некрасова, это его мучительное раздвоение личности. А говоря уж совсем по-умному — это обычное описание циркулярного психоза, от которого Некрасов много лет страдал. У него случались эти периоды невероятной активности, почти агрессии, а случались периоды депрессии, апатии, когда он отворачивался лицом к стене, никого не хотел видеть, никого не принимал. Поэт и гражданин — это он один в собственном лице. Это с собой он выясняет эти отношения. По Пастернаку: «С кем протекли его боренья? // С самим собой, с самим собой». Некрасов не кого-то призывает к совестливости, к активности, к борьбе. Он с собой разбирается всю жизнь. И вот чему нам следовало бы у него учиться. Эта его гражданская лирика, хроника прежде всего глубочайшей, трагичнейшей внутренней борьбы. А в ком нет этой борьбы, простите, тот раб. Потому что именно Некрасов припечатал на всю жизнь:

«Люди холопского звания —
Сущие псы иногда:
Чем тяжелей наказания,
Тем им милей господа».

Некрасов сам с собой всю жизнь боролся, побеждая собственную трусость, собственный конформизм. И трагическая его поэзия — великий очень русский памятник этой борьбы. Вот почему наше общение с Некрасовым, с его лирическим героем, самое братское, самое интимное, самое родственное, вот почему мы разговариваем его цитатами, вот почему мы издеваемся над собой его словами. Потому что

«Не русский — взглянет без любви
На эту бледную, в крови,
Кнутом иссеченную Музу…».

[аплодисменты]