Дмитрий Быков // «Новая газета», №82, 31 июля 2017 года
Роман для властиДмитрий Быков — о том, какое произведение может стать спасительным для мира.
Все тексты — по крайней мере в российской литературе — подразделяются на три категории: написанные за власть, против власти и для власти. (Наверняка кто-то скажет, что есть и четвертая — тексты, игнорирующие власть, но в рамках советского канона это было невозможно: либо вы в него встраивались и тем поддерживали, либо функционировали подпольно). Наиболее интересны, на мой нынешний взгляд, как раз романы, адресованные непосредственно главному читателю. В советской литературе сталинского периода выделяются как минимум пять таких сочинений, достигших своей цели.
Наиболее известный роман этого жанра — «Мастер и Маргарита» (книга, о прижизненной публикации которой автор не думал, поскольку представлял себе ее последствия). Посыл этой книги — адресованной, конечно, не только Сталину, — довольно очевиден: мы, художники, интеллектуалы, признаем тебя неизбежным и полезным злом и даем тебе моральную санкцию на расправу с людишками, которых сам же ты отчасти и вывел; но береги художника. Вспомнят художника — помянут и тебя, сына сапожника. Судя по всему, вскоре после войны Елена Сергеевна сумела передать роман Поскребышеву (якобы через знакомую портниху из правительственного ателье); правда, судя по цитируемым ею словам Поскребышева («Благожелательный ответ будете иметь»), в ее памяти смешались звонок Сталина 19 апреля 1930 года и этот разговор. Но тот факт, что в 1946 году уцелели Ахматова и Зощенко, заставляет предполагать, что «роман прочитали».
Второй такой текст, недвусмысленно адресованный Сталину и услышанный им, — пьеса Леонова «Нашествие», удостоенная Сталинской премии, несмотря на остроту содержания и опальность автора. По сюжету, незадолго до сдачи и оккупации старого русского города туда возвращается недавний «враг народа» (уже натяжка, поскольку до конца войны отсидевших врагов народа держали в лучшем случае на поселении — исключения единичны). Именно он и оказывается главным героем подполья — в отличие от благополучных сверстников — и гибнет незадолго до возвращения наших. Идея проста: мы, твои жертвы, не держим на тебя зла, и больше того — мы самый верный твой отряд; наша любовь к Родине прошла через настоящие испытания, и мы, закаленные твоими лагерями, не дрогнем перед чужеземным нашествием. Это был посыл своевременный, благородный — не зря во время Второй мировой многие опальные художники, полководцы, ученые ненадолго легализовались, как те же Леонов, Зильбер или Рокоссовский, — и Сталинская премия свидетельствовала о том, что адресат все понял. Леонов тоже все понял и передал премию в фонд обороны: на эти деньги построили тяжелый танк.
Третий текст — роман Эренбурга «Буря», который, полагаю, спас автору жизнь или по крайней мере свободу в дни массовых расправ над «космополитами». Здесь посыл еще откровеннее: Европа не выдержала искушения фашизмом, и не зря один из главных героев — немецкий антрополог — расчеловечился едва ли не раньше всех. А мы, советские люди, новая человеческая порода, выдержали и пришли на смену европейской культуре; теперь флагманы всемирной культуры — мы, а с мифом о Европе пора расстаться. Эта мысль в «Буре» доминирует (Эренбург вполне искренен, поскольку немцев ненавидел физиологически, и именно они были для него олицетворением смертельной болезни, перед которой не устояли его любимые французы). И она была услышана, и на писательском собрании, которое собиралось Эренбурга и его книгу приговорить, он зачитал сталинскую телеграмму с благодарностью за доставленное наслаждение — и тем спасся.
Другие два примера не столь очевидны, но тоже маркированы Сталинской премией: это роман «В окопах Сталинграда» Виктора Некрасова (посыл: дни отступлений нас не сломили, и мы опять-таки на тебя не в обиде, потому что эти дни выковали из нас железных бойцов, профессионалов войны) и «Жатва» Галины Николаевой (если с нами по-человечески, мы выдержим любые тяготы).
Можно привести и другие примеры, но эти пять наиболее наглядны, поскольку достигли своей цели: они сказали ту правду, которую Сталин хотел (или как минимум готов был) услышать и понять. Литература обладает широким арсеналом средств для воздействия на жизнь, и прямая адресация к вождю, от которого все зависит, — не последнее из них.
Один из последних эпизодов, когда литература серьезно вмешалась в политику, была публикация рассказа Юрия Лужкова о том, как два молодых охотника задумали завалить матерого лося; из этой затеи ничего не вышло, но из затеи Лужкова — тоже. Охотники выразили лосю недоверие, и дальнейшие его приключения перестали быть интересны читателю. Но эпизод показателен — он стал, пожалуй, самой запомнившейся акцией Лужкова перед отставкой. Если он писал действительно сам, может, ему с самого начала надо было пойти по этой части: российская писательская судьба хоть и полна опасностей, но все же не таких, как мэрская.
Я не раз предлагал и русским, и американским студентам стилистическое упражнение — «рассказ для Путина»: попытайтесь, говорил я, предположить, какими инструментами можно на него воздействовать, на какие точки его эмоциональной клавиатуры имеет смысл нажимать. Интересную версию предложила Татьяна Устинова: месседж, полагает она, должен быть упакован в сентиментальный рассказ о собаке. Мне кажется, сейчас самое время написать роман, который будет содержать внятное и спасительное послание, но как написать его — я пока не знаю, а пока буду думать — может оказаться поздно.
Техника, в которой следовало бы написать этот роман, по-моему, очевидна: в таких случаях нужно ориентироваться на отроческие вкусы героя, а они широко известны. Героем романа должен стать либо разведчик, либо спаситель вымирающих животных, но в любом случае человек, действующий во враждебном окружении, среди недалеких и алчных единомышленников, на которых нельзя положиться.
Это должен быть психологический экшн, стилистическая доминанта которого — именно чувство одиночества, исторической обреченности, защита вымирающих и, в сущности, деградирующих видов или ценностей. Этот герой значительно умнее всех, кого он защищает, — будь то спивающееся население или отстреливаемые хищники; но у него есть миссия, которую он не может предать. В некотором смысле аналогом этого героя может быть тот несчастный сумасшедший из широко известной истории болезни, который полагал, что у него в кулаке — ниточки от разлетающихся, как шарики, небесных тел. Только благодаря его вечно сжатым кулакам Вселенная удерживалась от окончательного разлетания. Он почти не спал, отказывался есть и ни с кем не разговаривал, но те, кто принимали его состояние за кататонический ступор, ошибались: это был вполне сознательный выбор.
Что до посыла романа, который мог бы спасти человечество, в самом деле подошедшее к опасной грани, — он не так-то прост. Нужно объяснить читателю — и, в первую очередь, главчитателю, — что защита ценностей прошлого неизменно проигрывает будущему; что спасти вымирающий вид можно только при помощи современных, а не архаических, сугубо запретительных мер. Попытка удержать в кулаке вымирающую или деградирующую нацию, сковав ее скрепами прошлого, заведомо безнадежна, потому что прошлое всегда беззащитно перед будущим. Консервация любой ценой — занятие по-своему благородное, но оно так же бессмысленно, как ставить заклепки на кипящий, наглухо запаянный котел. Консервация была благотворна и даже, пожалуй, необходима в первые путинские годы, но она не может быть стратегической задачей. Сохранение статус-кво любой ценой неизбежно приведет к внешней экспансии, потокам государственной лжи, растлению населения, которое и сейчас уже с трудом отличает добро от худа; в конце концов страх перед внешним миром приведет к ситуации Джонстауна, где в 1978 году тысяча человек покончили с собой, чтобы только не поддаться давлению внешнего мира.
Страна, не желающая меняться, объявившая неэффективную и травматичную матрицу единственным условием своего существования, обречена на самоуничтожение и вполне может прихватить с собой многочисленных соседей, если не все человечество в целом.
Нужно показать трагедию одинокого спасителя, который и в самом деле мнит себя единственным защитником традиции — но не понимает того, что традиция должна развиваться, жить и плодоносить, а вечно воспроизводить ситуацию опричнины, натравливая одну часть народа на другую, значит не сохранять традицию, а отсекать будущее. Могучим финалом могло бы быть собственноручное истребление главным героем остатков популяции вымирающих тигров — чтобы только их не выпустили на свободу, где им наверняка угрожает тьма опасностей. Между тем только на свободе они и могли бы размножаться — в неволе, согласно стартовым условиям фабулы, это у них не получается.
Мне кажется, написать такой роман надо как можно быстрее, пусть даже коллективным усилием всех русских литераторов. Ситуация назрела.
Главное — подчеркнуть, что авторы уважают мотивы героя и искренне сострадают ему. Не зверь же он, в конце концов. Он просто искренне полагает, что ограниченность — гарант выживания, но это совсем не так. Он может расслабиться. Он может разжать свои кулаки и впервые за многие годы выспаться, а потом пойти погулять без охраны. Это лучший путь к спасению мира — и русского, и всего остального.
Наиболее известный роман этого жанра — «Мастер и Маргарита» (книга, о прижизненной публикации которой автор не думал, поскольку представлял себе ее последствия). Посыл этой книги — адресованной, конечно, не только Сталину, — довольно очевиден: мы, художники, интеллектуалы, признаем тебя неизбежным и полезным злом и даем тебе моральную санкцию на расправу с людишками, которых сам же ты отчасти и вывел; но береги художника. Вспомнят художника — помянут и тебя, сына сапожника. Судя по всему, вскоре после войны Елена Сергеевна сумела передать роман Поскребышеву (якобы через знакомую портниху из правительственного ателье); правда, судя по цитируемым ею словам Поскребышева («Благожелательный ответ будете иметь»), в ее памяти смешались звонок Сталина 19 апреля 1930 года и этот разговор. Но тот факт, что в 1946 году уцелели Ахматова и Зощенко, заставляет предполагать, что «роман прочитали».
Второй такой текст, недвусмысленно адресованный Сталину и услышанный им, — пьеса Леонова «Нашествие», удостоенная Сталинской премии, несмотря на остроту содержания и опальность автора. По сюжету, незадолго до сдачи и оккупации старого русского города туда возвращается недавний «враг народа» (уже натяжка, поскольку до конца войны отсидевших врагов народа держали в лучшем случае на поселении — исключения единичны). Именно он и оказывается главным героем подполья — в отличие от благополучных сверстников — и гибнет незадолго до возвращения наших. Идея проста: мы, твои жертвы, не держим на тебя зла, и больше того — мы самый верный твой отряд; наша любовь к Родине прошла через настоящие испытания, и мы, закаленные твоими лагерями, не дрогнем перед чужеземным нашествием. Это был посыл своевременный, благородный — не зря во время Второй мировой многие опальные художники, полководцы, ученые ненадолго легализовались, как те же Леонов, Зильбер или Рокоссовский, — и Сталинская премия свидетельствовала о том, что адресат все понял. Леонов тоже все понял и передал премию в фонд обороны: на эти деньги построили тяжелый танк.
Третий текст — роман Эренбурга «Буря», который, полагаю, спас автору жизнь или по крайней мере свободу в дни массовых расправ над «космополитами». Здесь посыл еще откровеннее: Европа не выдержала искушения фашизмом, и не зря один из главных героев — немецкий антрополог — расчеловечился едва ли не раньше всех. А мы, советские люди, новая человеческая порода, выдержали и пришли на смену европейской культуре; теперь флагманы всемирной культуры — мы, а с мифом о Европе пора расстаться. Эта мысль в «Буре» доминирует (Эренбург вполне искренен, поскольку немцев ненавидел физиологически, и именно они были для него олицетворением смертельной болезни, перед которой не устояли его любимые французы). И она была услышана, и на писательском собрании, которое собиралось Эренбурга и его книгу приговорить, он зачитал сталинскую телеграмму с благодарностью за доставленное наслаждение — и тем спасся.
Другие два примера не столь очевидны, но тоже маркированы Сталинской премией: это роман «В окопах Сталинграда» Виктора Некрасова (посыл: дни отступлений нас не сломили, и мы опять-таки на тебя не в обиде, потому что эти дни выковали из нас железных бойцов, профессионалов войны) и «Жатва» Галины Николаевой (если с нами по-человечески, мы выдержим любые тяготы).
Можно привести и другие примеры, но эти пять наиболее наглядны, поскольку достигли своей цели: они сказали ту правду, которую Сталин хотел (или как минимум готов был) услышать и понять. Литература обладает широким арсеналом средств для воздействия на жизнь, и прямая адресация к вождю, от которого все зависит, — не последнее из них.
Один из последних эпизодов, когда литература серьезно вмешалась в политику, была публикация рассказа Юрия Лужкова о том, как два молодых охотника задумали завалить матерого лося; из этой затеи ничего не вышло, но из затеи Лужкова — тоже. Охотники выразили лосю недоверие, и дальнейшие его приключения перестали быть интересны читателю. Но эпизод показателен — он стал, пожалуй, самой запомнившейся акцией Лужкова перед отставкой. Если он писал действительно сам, может, ему с самого начала надо было пойти по этой части: российская писательская судьба хоть и полна опасностей, но все же не таких, как мэрская.
Я не раз предлагал и русским, и американским студентам стилистическое упражнение — «рассказ для Путина»: попытайтесь, говорил я, предположить, какими инструментами можно на него воздействовать, на какие точки его эмоциональной клавиатуры имеет смысл нажимать. Интересную версию предложила Татьяна Устинова: месседж, полагает она, должен быть упакован в сентиментальный рассказ о собаке. Мне кажется, сейчас самое время написать роман, который будет содержать внятное и спасительное послание, но как написать его — я пока не знаю, а пока буду думать — может оказаться поздно.
Техника, в которой следовало бы написать этот роман, по-моему, очевидна: в таких случаях нужно ориентироваться на отроческие вкусы героя, а они широко известны. Героем романа должен стать либо разведчик, либо спаситель вымирающих животных, но в любом случае человек, действующий во враждебном окружении, среди недалеких и алчных единомышленников, на которых нельзя положиться.
Это должен быть психологический экшн, стилистическая доминанта которого — именно чувство одиночества, исторической обреченности, защита вымирающих и, в сущности, деградирующих видов или ценностей. Этот герой значительно умнее всех, кого он защищает, — будь то спивающееся население или отстреливаемые хищники; но у него есть миссия, которую он не может предать. В некотором смысле аналогом этого героя может быть тот несчастный сумасшедший из широко известной истории болезни, который полагал, что у него в кулаке — ниточки от разлетающихся, как шарики, небесных тел. Только благодаря его вечно сжатым кулакам Вселенная удерживалась от окончательного разлетания. Он почти не спал, отказывался есть и ни с кем не разговаривал, но те, кто принимали его состояние за кататонический ступор, ошибались: это был вполне сознательный выбор.
Что до посыла романа, который мог бы спасти человечество, в самом деле подошедшее к опасной грани, — он не так-то прост. Нужно объяснить читателю — и, в первую очередь, главчитателю, — что защита ценностей прошлого неизменно проигрывает будущему; что спасти вымирающий вид можно только при помощи современных, а не архаических, сугубо запретительных мер. Попытка удержать в кулаке вымирающую или деградирующую нацию, сковав ее скрепами прошлого, заведомо безнадежна, потому что прошлое всегда беззащитно перед будущим. Консервация любой ценой — занятие по-своему благородное, но оно так же бессмысленно, как ставить заклепки на кипящий, наглухо запаянный котел. Консервация была благотворна и даже, пожалуй, необходима в первые путинские годы, но она не может быть стратегической задачей. Сохранение статус-кво любой ценой неизбежно приведет к внешней экспансии, потокам государственной лжи, растлению населения, которое и сейчас уже с трудом отличает добро от худа; в конце концов страх перед внешним миром приведет к ситуации Джонстауна, где в 1978 году тысяча человек покончили с собой, чтобы только не поддаться давлению внешнего мира.
Страна, не желающая меняться, объявившая неэффективную и травматичную матрицу единственным условием своего существования, обречена на самоуничтожение и вполне может прихватить с собой многочисленных соседей, если не все человечество в целом.
Нужно показать трагедию одинокого спасителя, который и в самом деле мнит себя единственным защитником традиции — но не понимает того, что традиция должна развиваться, жить и плодоносить, а вечно воспроизводить ситуацию опричнины, натравливая одну часть народа на другую, значит не сохранять традицию, а отсекать будущее. Могучим финалом могло бы быть собственноручное истребление главным героем остатков популяции вымирающих тигров — чтобы только их не выпустили на свободу, где им наверняка угрожает тьма опасностей. Между тем только на свободе они и могли бы размножаться — в неволе, согласно стартовым условиям фабулы, это у них не получается.
Мне кажется, написать такой роман надо как можно быстрее, пусть даже коллективным усилием всех русских литераторов. Ситуация назрела.
Главное — подчеркнуть, что авторы уважают мотивы героя и искренне сострадают ему. Не зверь же он, в конце концов. Он просто искренне полагает, что ограниченность — гарант выживания, но это совсем не так. Он может расслабиться. Он может разжать свои кулаки и впервые за многие годы выспаться, а потом пойти погулять без охраны. Это лучший путь к спасению мира — и русского, и всего остального.
из комментариев к репосту:
Helena Rybakowa: Фиг его знает, что у него там нашумело, но вот эта удивительная способность всюду вчитывать себя и не видеть другое как другое, в его инаковости, это, конечно, поразительно. В том смысле, что поразительно, до какой степени люди бывают нефилологами, как далеко заходит глухота к чужому слову.
Mikhail Pavlovets: Харизматики — они такие: где бы ни были и чем бы ни занимались — вокруг всегда зеркальная комната)
Helena Rybakowa: есть такая степень глупости, которая не позволяет замечать этого за собой. и это все о нем.
Mikhail Pavlovets: Helena Rybakowa это точно не глупость, это другое, возможно — свойство темперамента, не знаю... Но без ДБ и его провокаций наш пейзаж был бы площе...
Helena Rybakowa: Вам виднее, в моем пейзаже его просто нет.
<...>
Дмитрий Львович Быков: Helena Rybakowa меня настолько нет в вашем пейзаже, что вы меня внимательно читаете (иначе откуда бы такие выводы), обсуждаете очень темпераментно и переходите на банальное хамство. Это называется как угодно, но только не равнодушием. Боюсь, тут дышит оскорбленные любовь, типа как с Отчизной.
Helena Rybakowa: Фиг его знает, что у него там нашумело, но вот эта удивительная способность всюду вчитывать себя и не видеть другое как другое, в его инаковости, это, конечно, поразительно. В том смысле, что поразительно, до какой степени люди бывают нефилологами, как далеко заходит глухота к чужому слову.
Mikhail Pavlovets: Харизматики — они такие: где бы ни были и чем бы ни занимались — вокруг всегда зеркальная комната)
Helena Rybakowa: есть такая степень глупости, которая не позволяет замечать этого за собой. и это все о нем.
Mikhail Pavlovets: Helena Rybakowa это точно не глупость, это другое, возможно — свойство темперамента, не знаю... Но без ДБ и его провокаций наш пейзаж был бы площе...
Helena Rybakowa: Вам виднее, в моем пейзаже его просто нет.
<...>
Дмитрий Львович Быков: Helena Rybakowa меня настолько нет в вашем пейзаже, что вы меня внимательно читаете (иначе откуда бы такие выводы), обсуждаете очень темпераментно и переходите на банальное хамство. Это называется как угодно, но только не равнодушием. Боюсь, тут дышит оскорбленные любовь, типа как с Отчизной.
Дмитрий Быков в программе «Вавилон»
// «YouTube. ПРОСТРАНСТВО СМЫСЛОВ медиа-проект», 26 июля 2017 года:
// «YouTube. ПРОСТРАНСТВО СМЫСЛОВ медиа-проект», 26 июля 2017 года:
[Дмитрий Быков:]
— Я просто, понимаете, я хочу придать нашему разговору более интересный что ли импульс. Потому что вам интересно про монетизацию и про издательства, а мне про способы воздействия литературы. Вот смотрите. Я давно делю всю литературу на три группы: это то, что пишется за власть, против власти и для власти. Т.е. меня интересует проза (или поэзия, может быть, как вариант), написанная для власти, понятая ею, услышанная ею, и подействовавшая на неё. Вот в истории советской литературы я знаю только таких 5 текстов. Это очень мало. Это «Мастер и Маргарита» [1928–1940] (роман, написанный явно для Сталина, с конкретным посылом: «вот делай всё, что хочешь; мы даём тебе моральную санкцию, мы признаём тебя полезным злом, но береги Художника»), это «В окопах Сталинграда» [1946] Некрасова («мы не в обиде на годы отступлений и на первые два года войны, потому что они сделали из нас сверхлюдей»), это «Нашествие» [1943] Леонова («враги народа твои лучшие защитники, тоже люди твои»), это «Буря» [1946–1947] Эренбурга («европейская цивилизация кончилась, ты сегодня вождь новой сверх-цивилизации») и это «Жатва» [1950] Николаевой («если с нами по-человечески, то мы простим всё»). И вот мне кажется, что я примерно зн… Все эти тексты (кроме «Мастера и Маргариты» по понятным причинам) были удостоены сталинских премий. Он понял посыл, понимаете? Он его услышал. И вот мне кажется, что сегодня самая востребованная тема — это роман для Путина. Дело в том, что сегодня человечество подошло… (и Россия подошла) к той грани, за которой конец. И эта грань, она ещё ближе чем украинская граница от новых мотострелковых дивизий. Я чувствую, что сейчас единственный способ остановить ситуацию, это написать книгу, которую бы он понял и которая была бы им услышана. Т.е. та эмоциональная аппликатура, которая нам доступна… понять как на что нажимать. И мне кажется, я понял, как написать эту книгу. Сам я за это не возьмусь. Но мне кажется, что… Может быть это коллективное задача сейчас для русской литературы — написать роман, который бы Путину был интересен. Вот я знаю… Могу рассказать.
[Дмитрий Запольский:]
— Доренко… Доренко 11 лет назад попытался. 12.
[Дмитрий Быков:]
— Доренко, к сожалению, писал не для него, вот в чём дело. Понимаете, как правильно говорил Карнеги (не великий мыслитель, но довольно прагматичный человек): «Рыбе интересно про червей, хотя вы, может быть, любите клубнику». Здесь нужно написать роман, который был бы услышан его адресатом. Для этого нужно три условия. Во-первых, это должна быть книга, выдержанная в той же стилистике, в которой были выдержаны любимые книги его детства (прежде всего «Щит и меч» [1965]). Т.е. это интересный роман о человеке во враждебном окружении, увлекательный роман о человеке, который один удерживает мир от гибели и распада. Во-вторых, это должна быть книга сентиментальная, потому что он человек сентиментальный. Вот. И, в-третьих, это должна быть книга о животных, потому что люди ему надоели.
[Дмитрий Запольский:]
— [смеётся] «Королевская аналостанка» Сетона-Томпсона [Ernest Thompson Seton]…
[Дмитрий Быков:]
— Ну, это должен быть почти Сетон-Томпсон… Представляете себе, если бы Сетона-Томпсона написал Гришэм [John Grisham]. Вот так примерно. И я могу рассказать, какой роман это мог бы быть.
[Дмитрий Запольский:]
— Так.
[Дмитрий Быков:]
— Это мог бы быть роман о человеке, который с помощью глупых и жадных помощников, которых он всех интеллектуально гораздо выше, спасает гибнущую популяцию уссурийских тигров. И он держит их в неволе, потому что, если они выйдут на волю, им угрожает тысяча опасностей. Но проблема в одном. По стартовым условиям сюжета в неволе уссурийские тигры не размножаются. И чем он больше концентрирует эту неволю, чем больше он защищает их пространство, тем быстрее убывает популяция. И вот поняв, что они гибнут под давлением внешнего мира, он в конце просто убивает их всех. Это могла быть страшная, кровавая, сильно написанная сцена. Он их всех знает по именам в этом заповеднике. И каждого из них он убивает, чтобы они не достались чужому, враждебному миру. Потому что единственное условие существования популяции (по его мнению) это замкнутость. Если б он их выпустил, они бы размножились, они бы победили, они бы удивили мир. Но он не может их выпустить, потому что тогда он не будет им нужен. Это может быть потрясающий по силе роман. Но вот я пока не чувствую себя в силах его написать. Если у вас получится, то проблемы с вашей монетизацией отпадут навеки.
[Дмитрий Запольский:]
— Дмитрий, самое смешное, что сюжет, который вы сейчас описали и эта фабула…
[Дмитрий Быков:]
— Да.
[Дмитрий Запольский:]
— …она имеет совершенно реальную историю. В Таиланде в прошлом году, где полиция и армия захватили заповедник, буддистский монастырь, заповедник с тиграми, которых монахи… монахи… причём, настоятель монахов именно таким образом содержал, не мог выпустить и в конце концов убивал…
[Дмитрий Быков:]
— Гениально. Клянусь вам, я этого не знал. Видите, великие умы иногда прозревают.
[Дмитрий Запольский:]
— Я вам пришлю ссылку.
[Дмитрий Быков:]
— Пришлите, пожалуйста. Это потрясающая… это готовая история романа.
[Дмитрий Запольский:]
— Эта фабула абсолютно… абсолютно укладывается вот в то, что вы говорите. Просто на 98%.
[Дмитрий Быков:]
— Ну он и есть… Видите, Дима, он и есть буддист в каком-то смысле. Только не зря он… Ну, скорее, не буддист. Не зря он Махатму Ганди упоминал.
[Дмитрий Запольский:]
— Ну да, индуист.
[Дмитрий Быков:]
— Конечно, он, скорее, адепт недеяния.
[Дмитрий Запольский:]
— Стихийный даос.
[Дмитрий Быков:]
— Да, даос. Об этом многие говорят. Интересная идея. Давайте такой роман напишем. Я один не потяну.
[Дмитрий Запольский:]
— Давайте-давайте-давайте. Договорились. Вот прямо сейчас в прямом эфире мы с Быковым договариваемся, что мы совместно сделаем такой… такую книгу, которую прочитает Он.
[Дмитрий Быков:]
— Не просто прочитает, а которая его заставит растрогаться, заплакать, задуматься отпустить популяцию, понимаете? Это великая идея.
— Я просто, понимаете, я хочу придать нашему разговору более интересный что ли импульс. Потому что вам интересно про монетизацию и про издательства, а мне про способы воздействия литературы. Вот смотрите. Я давно делю всю литературу на три группы: это то, что пишется за власть, против власти и для власти. Т.е. меня интересует проза (или поэзия, может быть, как вариант), написанная для власти, понятая ею, услышанная ею, и подействовавшая на неё. Вот в истории советской литературы я знаю только таких 5 текстов. Это очень мало. Это «Мастер и Маргарита» [1928–1940] (роман, написанный явно для Сталина, с конкретным посылом: «вот делай всё, что хочешь; мы даём тебе моральную санкцию, мы признаём тебя полезным злом, но береги Художника»), это «В окопах Сталинграда» [1946] Некрасова («мы не в обиде на годы отступлений и на первые два года войны, потому что они сделали из нас сверхлюдей»), это «Нашествие» [1943] Леонова («враги народа твои лучшие защитники, тоже люди твои»), это «Буря» [1946–1947] Эренбурга («европейская цивилизация кончилась, ты сегодня вождь новой сверх-цивилизации») и это «Жатва» [1950] Николаевой («если с нами по-человечески, то мы простим всё»). И вот мне кажется, что я примерно зн… Все эти тексты (кроме «Мастера и Маргариты» по понятным причинам) были удостоены сталинских премий. Он понял посыл, понимаете? Он его услышал. И вот мне кажется, что сегодня самая востребованная тема — это роман для Путина. Дело в том, что сегодня человечество подошло… (и Россия подошла) к той грани, за которой конец. И эта грань, она ещё ближе чем украинская граница от новых мотострелковых дивизий. Я чувствую, что сейчас единственный способ остановить ситуацию, это написать книгу, которую бы он понял и которая была бы им услышана. Т.е. та эмоциональная аппликатура, которая нам доступна… понять как на что нажимать. И мне кажется, я понял, как написать эту книгу. Сам я за это не возьмусь. Но мне кажется, что… Может быть это коллективное задача сейчас для русской литературы — написать роман, который бы Путину был интересен. Вот я знаю… Могу рассказать.
[Дмитрий Запольский:]
— Доренко… Доренко 11 лет назад попытался. 12.
[Дмитрий Быков:]
— Доренко, к сожалению, писал не для него, вот в чём дело. Понимаете, как правильно говорил Карнеги (не великий мыслитель, но довольно прагматичный человек): «Рыбе интересно про червей, хотя вы, может быть, любите клубнику». Здесь нужно написать роман, который был бы услышан его адресатом. Для этого нужно три условия. Во-первых, это должна быть книга, выдержанная в той же стилистике, в которой были выдержаны любимые книги его детства (прежде всего «Щит и меч» [1965]). Т.е. это интересный роман о человеке во враждебном окружении, увлекательный роман о человеке, который один удерживает мир от гибели и распада. Во-вторых, это должна быть книга сентиментальная, потому что он человек сентиментальный. Вот. И, в-третьих, это должна быть книга о животных, потому что люди ему надоели.
[Дмитрий Запольский:]
— [смеётся] «Королевская аналостанка» Сетона-Томпсона [Ernest Thompson Seton]…
[Дмитрий Быков:]
— Ну, это должен быть почти Сетон-Томпсон… Представляете себе, если бы Сетона-Томпсона написал Гришэм [John Grisham]. Вот так примерно. И я могу рассказать, какой роман это мог бы быть.
[Дмитрий Запольский:]
— Так.
[Дмитрий Быков:]
— Это мог бы быть роман о человеке, который с помощью глупых и жадных помощников, которых он всех интеллектуально гораздо выше, спасает гибнущую популяцию уссурийских тигров. И он держит их в неволе, потому что, если они выйдут на волю, им угрожает тысяча опасностей. Но проблема в одном. По стартовым условиям сюжета в неволе уссурийские тигры не размножаются. И чем он больше концентрирует эту неволю, чем больше он защищает их пространство, тем быстрее убывает популяция. И вот поняв, что они гибнут под давлением внешнего мира, он в конце просто убивает их всех. Это могла быть страшная, кровавая, сильно написанная сцена. Он их всех знает по именам в этом заповеднике. И каждого из них он убивает, чтобы они не достались чужому, враждебному миру. Потому что единственное условие существования популяции (по его мнению) это замкнутость. Если б он их выпустил, они бы размножились, они бы победили, они бы удивили мир. Но он не может их выпустить, потому что тогда он не будет им нужен. Это может быть потрясающий по силе роман. Но вот я пока не чувствую себя в силах его написать. Если у вас получится, то проблемы с вашей монетизацией отпадут навеки.
[Дмитрий Запольский:]
— Дмитрий, самое смешное, что сюжет, который вы сейчас описали и эта фабула…
[Дмитрий Быков:]
— Да.
[Дмитрий Запольский:]
— …она имеет совершенно реальную историю. В Таиланде в прошлом году, где полиция и армия захватили заповедник, буддистский монастырь, заповедник с тиграми, которых монахи… монахи… причём, настоятель монахов именно таким образом содержал, не мог выпустить и в конце концов убивал…
[Дмитрий Быков:]
— Гениально. Клянусь вам, я этого не знал. Видите, великие умы иногда прозревают.
[Дмитрий Запольский:]
— Я вам пришлю ссылку.
[Дмитрий Быков:]
— Пришлите, пожалуйста. Это потрясающая… это готовая история романа.
[Дмитрий Запольский:]
— Эта фабула абсолютно… абсолютно укладывается вот в то, что вы говорите. Просто на 98%.
[Дмитрий Быков:]
— Ну он и есть… Видите, Дима, он и есть буддист в каком-то смысле. Только не зря он… Ну, скорее, не буддист. Не зря он Махатму Ганди упоминал.
[Дмитрий Запольский:]
— Ну да, индуист.
[Дмитрий Быков:]
— Конечно, он, скорее, адепт недеяния.
[Дмитрий Запольский:]
— Стихийный даос.
[Дмитрий Быков:]
— Да, даос. Об этом многие говорят. Интересная идея. Давайте такой роман напишем. Я один не потяну.
[Дмитрий Запольский:]
— Давайте-давайте-давайте. Договорились. Вот прямо сейчас в прямом эфире мы с Быковым договариваемся, что мы совместно сделаем такой… такую книгу, которую прочитает Он.
[Дмитрий Быков:]
— Не просто прочитает, а которая его заставит растрогаться, заплакать, задуматься отпустить популяцию, понимаете? Это великая идея.
Дмитрий Быков в программе «Один»
// «Эхо Москвы», 18 декабря 2020 года:
// «Эхо Москвы», 18 декабря 2020 года:
«Вы говорите, что каждый человек должен придумать себе смысл жизни. Как вы думаете, какой смысл существования Путина и поневоле всей России?»
Я не знаю, какой он себе придумывает, но есть такая история про сумасшедшего, который держал руке, как ему казалось, нити, на которых подвешены все планеты, и если он разожмет руку, то они все разлетятся. Сначала все думали, что это кататонический ступор, а потом он объяснил, что у него есть навязчивый бред, если он разожмет кулак, то все планеты Солнечной системы разлетятся, как шары, потому что Вселенная расширяется. Вот мне кажется, у него есть такая сверхзадача, сверхсмысл своего существования. Он думает, что если он Россию сейчас не затормозит, то она развалится. И в общем-то государственное устройство России не приспособлено к темпам XX века даже, а XXI и подавно, поэтому ему кажется, что надо все законсервировать. Надо подморозить, как думал Победоносцев, запаять какие-то клочки на оловянном котле, дырки какие-то. Как говорил Александр III в разговоре с Витте: «Мы ходим вокруг котла, который разрывает порам, и ставим на него заплатки. И понимаем, что рано или поздно этот котел взорвется».
Он пошел, конечно, на определённые жертвы, описанные в романе Леонова «Пирамида», хотя он его, скорее всего, не читал. Именно в романе «Пирамида». Довольно прозрачно сказано, что, если человечество не затормозить — вот эта идея Сталина, то оно пойдет в разнос и уничтожит себя. Потому его задача — уничтожить себя. Значит, надо затормозить прогресс, надо остановить все, надо истребить человечество, надо дать человечинке тормоза, как он там говорит. Это отвратительно, кстати, у Леонова все эти «человечинка», «кравца» — все эти уменьшительно-ласкательные, которые он так любил, но это не важно. Важна мысль. Вот мне кажется, он мыслит себя таким консерватором, который действительно зарывает льдом этот каток, это пространство, и надеется, что в таком виде Россия еще посуществует, ее не разорвут какие-то центробежные силы.
Встает вопрос: а зачем, если все равно — рано или поздно — прогресс неизбежен? Но речь же идет о 20-30 годах — о жизни нескольких поколений. И вот ему кажется, что он эту жизнь этим поколениям гарантирует. На самом деле он и отнимает, но я предполагал же написать такой роман, который мог быть им прочитан и понят. Роман о человеке, который создал заповедник для тигров, сберегает этих уникальных тигров и вдруг понимает, что эти тигры в неволе не размножаются, что он их обрекает этой неволей на вымирание, на вырождение. И тогда он в отчаянии хватает ружье и всех их перестреливает. Так я бы видел такой идеальный роман, но писать его мне неинтересно. Если кто-то хочет, попробуйте. Это действительно любой ценой. Ценой лжи государственной, ценой политических злодейств, хотя он совершенно — подчеркиваю — не злодей. Ценой активизации спецслужб бешенной, любой ценой удержать страну от движения. Потому что это движение приведет к катастрофе. Такая возможность есть. То есть понять я это могу. Мне это глубоко отвратительно, потому что в конце концом это приводит к использованию какие-то нечеловеческих средств. Ну и просто это отнимает жизнь у многих поколений, в том числе и у моего, которое самые свои прекрасные жизнеспособные годы прожило при нем. Но я могу это объяснить, исходя из его точки зрения, потому что действительно государственная система России, ее устройство, ее география, ее физиология, ее способы руководства — они не для этого века. Значит, надо отменить этот век. Получится-не получится? Вообще это довольно печальная задача — встать поперек времени. Время в конце концов говорит: «Пусти, посторонись». Может быть, какое-то время ему удастся выгадать. Я не берусь об этом говорить. Это трагическая миссия — обреченная, безнадежная и очень жалко всех, кто оказался современниками этого проекта, но объяснить его можно.
Я не знаю, какой он себе придумывает, но есть такая история про сумасшедшего, который держал руке, как ему казалось, нити, на которых подвешены все планеты, и если он разожмет руку, то они все разлетятся. Сначала все думали, что это кататонический ступор, а потом он объяснил, что у него есть навязчивый бред, если он разожмет кулак, то все планеты Солнечной системы разлетятся, как шары, потому что Вселенная расширяется. Вот мне кажется, у него есть такая сверхзадача, сверхсмысл своего существования. Он думает, что если он Россию сейчас не затормозит, то она развалится. И в общем-то государственное устройство России не приспособлено к темпам XX века даже, а XXI и подавно, поэтому ему кажется, что надо все законсервировать. Надо подморозить, как думал Победоносцев, запаять какие-то клочки на оловянном котле, дырки какие-то. Как говорил Александр III в разговоре с Витте: «Мы ходим вокруг котла, который разрывает порам, и ставим на него заплатки. И понимаем, что рано или поздно этот котел взорвется».
Он пошел, конечно, на определённые жертвы, описанные в романе Леонова «Пирамида», хотя он его, скорее всего, не читал. Именно в романе «Пирамида». Довольно прозрачно сказано, что, если человечество не затормозить — вот эта идея Сталина, то оно пойдет в разнос и уничтожит себя. Потому его задача — уничтожить себя. Значит, надо затормозить прогресс, надо остановить все, надо истребить человечество, надо дать человечинке тормоза, как он там говорит. Это отвратительно, кстати, у Леонова все эти «человечинка», «кравца» — все эти уменьшительно-ласкательные, которые он так любил, но это не важно. Важна мысль. Вот мне кажется, он мыслит себя таким консерватором, который действительно зарывает льдом этот каток, это пространство, и надеется, что в таком виде Россия еще посуществует, ее не разорвут какие-то центробежные силы.
Встает вопрос: а зачем, если все равно — рано или поздно — прогресс неизбежен? Но речь же идет о 20-30 годах — о жизни нескольких поколений. И вот ему кажется, что он эту жизнь этим поколениям гарантирует. На самом деле он и отнимает, но я предполагал же написать такой роман, который мог быть им прочитан и понят. Роман о человеке, который создал заповедник для тигров, сберегает этих уникальных тигров и вдруг понимает, что эти тигры в неволе не размножаются, что он их обрекает этой неволей на вымирание, на вырождение. И тогда он в отчаянии хватает ружье и всех их перестреливает. Так я бы видел такой идеальный роман, но писать его мне неинтересно. Если кто-то хочет, попробуйте. Это действительно любой ценой. Ценой лжи государственной, ценой политических злодейств, хотя он совершенно — подчеркиваю — не злодей. Ценой активизации спецслужб бешенной, любой ценой удержать страну от движения. Потому что это движение приведет к катастрофе. Такая возможность есть. То есть понять я это могу. Мне это глубоко отвратительно, потому что в конце концом это приводит к использованию какие-то нечеловеческих средств. Ну и просто это отнимает жизнь у многих поколений, в том числе и у моего, которое самые свои прекрасные жизнеспособные годы прожило при нем. Но я могу это объяснить, исходя из его точки зрения, потому что действительно государственная система России, ее устройство, ее география, ее физиология, ее способы руководства — они не для этого века. Значит, надо отменить этот век. Получится-не получится? Вообще это довольно печальная задача — встать поперек времени. Время в конце концов говорит: «Пусти, посторонись». Может быть, какое-то время ему удастся выгадать. Я не берусь об этом говорить. Это трагическая миссия — обреченная, безнадежная и очень жалко всех, кто оказался современниками этого проекта, но объяснить его можно.
Дмитрий Быков в программе «Один»
// «Эхо Москвы», 10 сентября 2021 года:
// «Эхо Москвы», 10 сентября 2021 года:
У меня была идея романа, который, может быть, и кого-то во власти заставил бы задуматься. Вот любит человек тигров. Создает заповедник тигров, изолирует их от среды, от всех внешних опасностей. Неслучайно, кстати, власть всё больше времени проводит в тайге — идея заповедника для сегодняшней России очень актуальна. Вот они создают этот заповедник, и вдруг выясняется, что тигры в нем не хотят размножаться. Более того, что они там дохнут. И тогда руководитель заповедника хватает автомат и уничтожает всех этих уникальных тигров, потому что они не желают подчиняться его заботе.
Я думаю, кого-то это заставило бы задуматься. Но чтобы написать такой роман, надо, наверное… Ну, хотя бы повесть. Может быть, я напишу когда-нибудь такую повесть. Потому что это очень похоже, понимаете? Они пытаются любой ценой защитить Россию от малейшего движения воздуха. Видите, они уже Кафку изымают (хотя я в эту не верю). Всё предпринимается для того, чтобы не было здесь пальм, а росла бледная и пухлая травка (по Гаршину). Но получается так, что у них и травка не растет. Поэтому да, это такие суицидные действия. Они желают сохранить Россию любой ценой, но прежде всего ценой отказаться от развития.
Я думаю, кого-то это заставило бы задуматься. Но чтобы написать такой роман, надо, наверное… Ну, хотя бы повесть. Может быть, я напишу когда-нибудь такую повесть. Потому что это очень похоже, понимаете? Они пытаются любой ценой защитить Россию от малейшего движения воздуха. Видите, они уже Кафку изымают (хотя я в эту не верю). Всё предпринимается для того, чтобы не было здесь пальм, а росла бледная и пухлая травка (по Гаршину). Но получается так, что у них и травка не растет. Поэтому да, это такие суицидные действия. Они желают сохранить Россию любой ценой, но прежде всего ценой отказаться от развития.