Беседа Дмитрия Быкова с Игорем Бутманом // "Русский пионер", 1 августа 2017 года
«Диссонанс приводит меня в восторг»
В «Мерседес-Бенц РУС» прошел традиционный Салон журнала «Русский пионер» [19.07.2017]. В гостях у постоянного ведущего Салона Дмитрия Быкова был музыкант, народный артист России Игорь Бутман. Дмитрий Быков не стеснялся задавать дилетантские, на его взгляд, вопросы о джазе. А Игорь Бутман пытался убедить ведущего Салона и всех зрителей, что не нужно быть профессионалом, чтобы получать удовольствие от джаза. Публикуем первую часть беседы.
— Джаз я знаю мало, поэтому предупреждаю, что вопросы у меня дилетантские. Я начну с темы, которая для меня абсолютная загадка. Саксофон был изобретен в спокойные 40-ые годы 19 века, и никто на него не обращал особого внимания. Хотя Адольф Сакс умалял серьезных композиторов писать произведения для этого инструмента, массово саксофон никто не знал. И вдруг в начале 20-го века начинается бум саксофона, и он становится главным инструментом. Что бы мы не говорили, но инструмент 20-го века — это саксофон. Почему это произошло, и какую такую эмоцию выражает саксофон, что она пришлась до такой степени ко двору?
— Адольф Сакс изобрел саксофон для военных оркестров. Это был язычковый инструмент с использованием деревянной трости, его можно было использовать при любой погоде. В то время как деревянные кларнеты лопались при перепаде температур и были не очень громкими по сравнению с саксофоном. Сакс изобрел инструмент, который имеет тембр деревянного духового инструмента, но сам при этом сделан из металла. Этот инструмент пришелся ко двору, потому что он был достаточно громким и недорогим. Джаз выбрал своим инструментом саксофон благодаря его звуку и возможности импровизировать. Настоящие мастера, хорошие музыканты могли сходу играть на этом инструменте, и не надо было писать специальных концертов. Хотя Александр Глазунов написал специальный концерт для саксофона, кажется, в 1936 году. Инструмент прочно занял свое место в джазе. Саксофон по звучанию ближе к человеческому голосу по сравнению с кларнетом или фаготом. И он может издавать звуки, которые академические музыканты примут за безвкусицу.
— Хрипение, кваканье…
— Да, хрипение, кваканье, смех на инструменте — изобразить можно все что угодно. Я всегда подчеркиваю, что я не воспринимаю саксофон как академический инструмент.
— Про джаз одно время говорили, что это музыка толстых. Потом, что это музыка бедных, и наконец, что это музыка черных. Определений к нему было множество. Можно хоть какой-то очертить слой людей…
— Это музыка толстых бедных черных…
— Эпохой джаза всегда называли эпоху роскоши. Джаз ассоциируется в первую очередь с чем? С какой-то дорогой безвкусицей, с талантливым аристократизмом и с разнузданной нищетой несколько хиповского рода. Как это сейчас? Что это за стиль?
— Джаз сохранил все, что у него было. Все, о чем вы сказали, в нем осталось. А возник джаз на плантациях Луизианы в Новом Орлеане. Там, где было много рабов, которые работали на хлопковых плантациях. Африканцы — тогда еще не афроамериканцы, а африканцы — пели свои песни. Будучи в христианской среде, стали петь спиричуэлсы, то есть духовные песни, потом рабочие песни, похожие на песню наших бурлаков на Волге: «Эй, ухнем!»
— А они пели: «Эй, соберем хлопок».
— Такой бурлацкий джаз. Некоторые рабы были очень талантливые.
— Они были чуть ленивее и стали зарабатывать музыкой.
— Нет, они просто взяли инструменты. Не все белые были монстрами, которые лупили своих рабов. И у нас были помещики, которые имели свои театры, в которых играли крепостные крестьяне. Так вот африканцы взяли инструменты и начали играть. Так в музыке появился джазовый стиль. Произошло это в Новом Орлеане, который считается родиной джаза. Первые джазовые музыканты даже не знали нот. Джаз вышел из самого тяжелого рабского труда.
— А потом стал все-таки музыкой роскоши?
— А потом джаз впитал в себя все, что игралось в салонах, звучало в вестернах — все это соединилось с африканской музыкой. Так и возник джаз, который потом получил признание.
— Известно, что для скрипача скрипка Страдивари — это высшая добродетель и доблесть. Какие саксофоны предпочтительнее, есть ли индивидуальные мастера, а если нет, то кто тот лучший производитель, такой мерседес среди саксофонов?
— Одни из лучших саксофонов, который многие музыканты стремятся приобрести, это саксофоны марки Selmer, сделанные в 50-60-ые годы. Часто предпочтение отдается французам. Также есть американские очень хорошие саксофоны. У меня был, например, и немецкий саксофон. И, конечно, сейчас японцы выпускают очень приличные саксофоны — и Yamaha, и компания YANAGISAWA. Я играю сейчас на саксофоне, сделанном итальянским мастером. И совсем недавно появились мастера, которые делают саксофоны в России.
— А сколько стоит хороший рабочий концертный саксофон?
— Дуракам можно продать и за 40 тысяч долларов, но адекватная цена — от 10 до 20 тысяч долларов.
— Это не так мало, на самом деле.
— Это немало для инструмента. Если сравнивать с машиной — это примерно «Smart» без кондиционера.
— Мундштук должен быть деревянный или пластмассовый?
— Мундштук может быть и пластмассовый, и деревянный, и металлический. На самом деле, это психологический момент. Многие музыканты ищут свои мундштуки, постоянно их меняют, пытаются найти свой звук. Я, понимая, что этим можно заболеть, не ищу какие-то особенные мундштуки. Я никогда не гонялся за модными или старинными мундштуками, которые стоят достаточно дорого. Иногда хороший мундштук можно купить в самом обычном музыкальном магазине за 50 долларов.
— Совершенно дилетантский вопрос: ясно, что объем легких для конкретно этого инструмента не так важен, а важна сила губ, как я понимаю?
— Губы сильные.
— Что главное для саксофониста — руки, может быть, его же держать не очень легко?
— Шея должна быть подготовленной.
— Я вот пытался дуть однажды в пионерский горн — ноль эмоций. Он реагирует на другое.
— Вы знаете, у меня был прекрасный педагог, великолепный саксофонист — Геннадий Гольдштейн. У него был необычный амбушюр — так называется положение губ и языка во время исполнения. Саксофоны в советское время были несовершенны, и чтобы сделать звуки в стиле джаза, у него челюсть ходила вперед-назад. Естественно, я перенял его амбушюр: когда ты играешь внизу, то челюсть выдвигаешь вперед, когда идешь наверх, чуть подбираешь. Почему это происходит? Я об этом никогда не думал, потом мне об этом сказали. Когда я приехал в Америку, то педагог первым делом спросил меня: «Тебе твой звук нравится?» Я сказал: «Да. Мне нравится мой звук». «А ты хотел бы, чтобы твой звук был лучше, глубже с точки зрения интонационного правильного строя?» Я говорю: «Конечно, хочу». Он надел резиновую перчатку, засунул мне палец в рот и сказал: «Прижимай! Вот сколько мундштука ты должен взять в рот». Я стал заниматься с новым амбушюром, и, действительно, произошли изменения, и я перестал двигать челюстью.
— Это очень трудно…
— На самом деле, если правильно подобран инструмент, то нетрудно. Потом, конечно, занятия на инструменте делают твои губы и язык гораздо сильнее.
— Вы играли Клинтону, и вам играл Клинтон. Насколько он вообще умеет это делать?
— Сейчас он уже не играет по состоянию здоровья. Мы с ним встречались в 2000 году, когда в Кремле был организован джазовый концерт. О том, как он играет на саксофоне, известно — есть записи. Он играет как человек, который понимает, что такое квадрат, что такое джазовый стандарт. Для президента США он играет достаточно прилично.
— Лучше Трампа?
— С Трампом пока не играл.
— Неизбежный вопрос: нужно ли быть профессионалом, чтобы слушать джаз? Потому что, например, слушать рок или хип-хоп может любой человек с улицы. В джазе нужно что-то понимать, или и дилетант может этим наслаждаться?
— Мы же все любим Гленна Миллера, старые записи джазовых композиций, все восхищаемся Эллой Фицджеральд. Значит, мы можем понять.
— Но это не такой джаз. Колтрейн — это уже другой джаз.
— В жизни Колтрейна было много разных джазовых периодов. Некоторые композиции даже я слушать не могу. Если есть любовь, любопытство, если есть интерес познать, что такое джаз, то, конечно, надо начать с Эллы Фицджеральд, потом познакомиться с Чарли Паркером, после перейти на Колтрейна, а с Колтрейна на Майлса Дэвиса. И не надо разбираться, надо просто получать удовольствие. Если музыка нравится, то не надо вдаваться в подробности, почему она нравится. Когда мы слушаем Бетховена или Моцарта, мы же думаем о полифонии, о развитии частей.
А вообще, восприятие музыки — это загадка. Например, мы играем концерт, в зале сидят люди, и мы должны их увлечь. Наша задача — сделать так, чтобы люди аплодировали нам, потому что получают удовольствие. Они не понимают, что с ними происходит. Почему так хорошо? Или почему так плохо? Когда я слушаю музыку и мне плохо, я понимаю, что мне не по себе из-за примитивности каких-то гармоний. Хотя должен признать, что иногда я слушаю музыку как профессионал и хочу проанализировать: могу даже взять бумагу, чтобы записать и посмотреть, почему же это так красиво звучит. Я должен посмотреть, почему ре диез так великолепно звучит на октаву выше, чем ми. Диссонанс приводит меня в какой-то неописуемый восторг.
— Есть классическая фраза из фильма Тодоровского: «В Америке нет стиляг». Вы в Америке пожили, вы видели там настоящих стиляг, таких, как здешние фанаты джаза? Чтобы слушали в пиджаке и шейном платочке, чтобы разыскивали уникальные записи. Есть ли в Америке настоящие стиляги? Как там выглядит фанат джаза?
— Да нет там никаких стиляг. Сегодняшняя аудитория джаза в Америке достаточно возрастная. У нас был тур с оркестром по городам Среднего Запада в Америке, и средний возраст наших зрителей был примерно 80 лет. Некоторые передвигались на ходунках. Это был для нас большой музыкальный опыт — американцы приходили слушать российский джаз. Мы играли очень хорошо, многие американцы подходили и говорили: «Вы нам открыли джаз».
Слушатели джаза, конечно, бывают разными. Иногда в Нью-Йорке на концерты приходят очень ярко одетые афроамериканцы, которые знают о джазе все. Часто спрашивают, привез ли я икру. Однажды я вместо икры привез конфеты — чернослив в шоколаде. Один очень смешной негр все восхищался и говорил, что это самые гениальные «кенди», которые он когда-либо ел. Есть среди почитателей джаза и сенаторы, и бизнесмены.
— Опишите идеальный джазовый клуб или назовите лучший джазклуб.
— Клуб Игоря Бутмана на Таганке.
— Ну, хорошо. Из какого вы исходили идеала, когда его делали? Есть клуб, который вам нравился?
— Очень хороший клуб по акустике и по атмосфере получился у Уинтона Марсалиса. Клуб, где я впервые выступал в Америке в 1988 году, — «Blue Note» в Нью-Йорке. Это самый знаменитый, финансово успешный клуб, играть в котором, конечно, одно удовольствие, но акустика мне там не очень нравится. Несколько раз там был и слушал музыкантов, и у меня всегда возникали вопросы по звуку. Еще есть нью-йоркский клуб «Birdland», но он только сохранил название от того клуба, который был назван в честь Чарли Паркера.
— Вы играли на саксофоне с Клинтоном, и в хоккей с Путиным. Я задам сложный вопрос, кто лучше играет — Путин в хоккей или Клинтон на саксофоне? И вообще, каков Путин в хоккее?
— Давайте начнем с истории про Клинтона и саксофон. Мне позвонил американский посол Джеймс Коллинз и сказал, что в Москве пройдет встреча Клинтона и Путина, что запланирована культурная музыкальная программа. Встреча должна была пройти или в моем клубе на Таганке, либо в клубе «Форте» на Большой Бронной, где играл Алексей Семенович Козлов. Но в итоге все перенеслось в Кремль — там есть небольшой театр, в котором и прошел концерт. На самом деле, это был первый официальный джазовый концерт, который прошел в Кремле в рамках встреч на высшем уровне. Кто подсказал Владимиру Владимировичу, я не знаю. Билл Клинтон написал об этом концерте в своей книге.
Нас привезли туда в одиннадцать часов утра, а концерт был в семь вечера. Все это время я разминался на саксофоне, и, когда они приехали, я был в страшной форме. Мы выступили очень хорошо, Клинтон сказал Путину, что я лучший саксофонист в мире. Я с ним тут же согласился. Так началось знакомство и музыкальная встреча с Владимиром Владимировичем Путиным и Биллом Клинтоном. Правда, я играл для Клинтона еще в 1995 году на каком-то званом обеде. Меня после выступления пригласили за стол, налили стакан водки за великолепное исполнение, я выпил, и все было отлично. Помню, как сейчас.
— А можно, кстати, «под этим делом» играть? В рок-н-ролле запросто.
— Это сложнейший вопрос. В принципе, играть можно, но не нужно. Однажды у меня был такой случай: я играл в гостинице Marriott в Америке на новогодней вечеринке, и в связи с тяжелым финансовым положением я не смог нанять музыкантов, с которыми играл постоянно, и нанял как бы второй состав. Я очень волновался, это был мой первый год в Америке. Я играю и понимаю, как ужасно играют музыканты, я жутко нервничаю. Я был готов уволить всех, наорать. Пошел в бар, попросил сто граммов виски, выпил…
— Прихожу, хорошо играют…
— Не то слово, как они хорошо стали играть. Меня сразу отпустило…
— Адольф Сакс изобрел саксофон для военных оркестров. Это был язычковый инструмент с использованием деревянной трости, его можно было использовать при любой погоде. В то время как деревянные кларнеты лопались при перепаде температур и были не очень громкими по сравнению с саксофоном. Сакс изобрел инструмент, который имеет тембр деревянного духового инструмента, но сам при этом сделан из металла. Этот инструмент пришелся ко двору, потому что он был достаточно громким и недорогим. Джаз выбрал своим инструментом саксофон благодаря его звуку и возможности импровизировать. Настоящие мастера, хорошие музыканты могли сходу играть на этом инструменте, и не надо было писать специальных концертов. Хотя Александр Глазунов написал специальный концерт для саксофона, кажется, в 1936 году. Инструмент прочно занял свое место в джазе. Саксофон по звучанию ближе к человеческому голосу по сравнению с кларнетом или фаготом. И он может издавать звуки, которые академические музыканты примут за безвкусицу.
— Хрипение, кваканье…
— Да, хрипение, кваканье, смех на инструменте — изобразить можно все что угодно. Я всегда подчеркиваю, что я не воспринимаю саксофон как академический инструмент.
— Про джаз одно время говорили, что это музыка толстых. Потом, что это музыка бедных, и наконец, что это музыка черных. Определений к нему было множество. Можно хоть какой-то очертить слой людей…
— Это музыка толстых бедных черных…
— Эпохой джаза всегда называли эпоху роскоши. Джаз ассоциируется в первую очередь с чем? С какой-то дорогой безвкусицей, с талантливым аристократизмом и с разнузданной нищетой несколько хиповского рода. Как это сейчас? Что это за стиль?
— Джаз сохранил все, что у него было. Все, о чем вы сказали, в нем осталось. А возник джаз на плантациях Луизианы в Новом Орлеане. Там, где было много рабов, которые работали на хлопковых плантациях. Африканцы — тогда еще не афроамериканцы, а африканцы — пели свои песни. Будучи в христианской среде, стали петь спиричуэлсы, то есть духовные песни, потом рабочие песни, похожие на песню наших бурлаков на Волге: «Эй, ухнем!»
— А они пели: «Эй, соберем хлопок».
— Такой бурлацкий джаз. Некоторые рабы были очень талантливые.
— Они были чуть ленивее и стали зарабатывать музыкой.
— Нет, они просто взяли инструменты. Не все белые были монстрами, которые лупили своих рабов. И у нас были помещики, которые имели свои театры, в которых играли крепостные крестьяне. Так вот африканцы взяли инструменты и начали играть. Так в музыке появился джазовый стиль. Произошло это в Новом Орлеане, который считается родиной джаза. Первые джазовые музыканты даже не знали нот. Джаз вышел из самого тяжелого рабского труда.
— А потом стал все-таки музыкой роскоши?
— А потом джаз впитал в себя все, что игралось в салонах, звучало в вестернах — все это соединилось с африканской музыкой. Так и возник джаз, который потом получил признание.
— Известно, что для скрипача скрипка Страдивари — это высшая добродетель и доблесть. Какие саксофоны предпочтительнее, есть ли индивидуальные мастера, а если нет, то кто тот лучший производитель, такой мерседес среди саксофонов?
— Одни из лучших саксофонов, который многие музыканты стремятся приобрести, это саксофоны марки Selmer, сделанные в 50-60-ые годы. Часто предпочтение отдается французам. Также есть американские очень хорошие саксофоны. У меня был, например, и немецкий саксофон. И, конечно, сейчас японцы выпускают очень приличные саксофоны — и Yamaha, и компания YANAGISAWA. Я играю сейчас на саксофоне, сделанном итальянским мастером. И совсем недавно появились мастера, которые делают саксофоны в России.
— А сколько стоит хороший рабочий концертный саксофон?
— Дуракам можно продать и за 40 тысяч долларов, но адекватная цена — от 10 до 20 тысяч долларов.
— Это не так мало, на самом деле.
— Это немало для инструмента. Если сравнивать с машиной — это примерно «Smart» без кондиционера.
— Мундштук должен быть деревянный или пластмассовый?
— Мундштук может быть и пластмассовый, и деревянный, и металлический. На самом деле, это психологический момент. Многие музыканты ищут свои мундштуки, постоянно их меняют, пытаются найти свой звук. Я, понимая, что этим можно заболеть, не ищу какие-то особенные мундштуки. Я никогда не гонялся за модными или старинными мундштуками, которые стоят достаточно дорого. Иногда хороший мундштук можно купить в самом обычном музыкальном магазине за 50 долларов.
— Совершенно дилетантский вопрос: ясно, что объем легких для конкретно этого инструмента не так важен, а важна сила губ, как я понимаю?
— Губы сильные.
— Что главное для саксофониста — руки, может быть, его же держать не очень легко?
— Шея должна быть подготовленной.
— Я вот пытался дуть однажды в пионерский горн — ноль эмоций. Он реагирует на другое.
— Вы знаете, у меня был прекрасный педагог, великолепный саксофонист — Геннадий Гольдштейн. У него был необычный амбушюр — так называется положение губ и языка во время исполнения. Саксофоны в советское время были несовершенны, и чтобы сделать звуки в стиле джаза, у него челюсть ходила вперед-назад. Естественно, я перенял его амбушюр: когда ты играешь внизу, то челюсть выдвигаешь вперед, когда идешь наверх, чуть подбираешь. Почему это происходит? Я об этом никогда не думал, потом мне об этом сказали. Когда я приехал в Америку, то педагог первым делом спросил меня: «Тебе твой звук нравится?» Я сказал: «Да. Мне нравится мой звук». «А ты хотел бы, чтобы твой звук был лучше, глубже с точки зрения интонационного правильного строя?» Я говорю: «Конечно, хочу». Он надел резиновую перчатку, засунул мне палец в рот и сказал: «Прижимай! Вот сколько мундштука ты должен взять в рот». Я стал заниматься с новым амбушюром, и, действительно, произошли изменения, и я перестал двигать челюстью.
— Это очень трудно…
— На самом деле, если правильно подобран инструмент, то нетрудно. Потом, конечно, занятия на инструменте делают твои губы и язык гораздо сильнее.
— Вы играли Клинтону, и вам играл Клинтон. Насколько он вообще умеет это делать?
— Сейчас он уже не играет по состоянию здоровья. Мы с ним встречались в 2000 году, когда в Кремле был организован джазовый концерт. О том, как он играет на саксофоне, известно — есть записи. Он играет как человек, который понимает, что такое квадрат, что такое джазовый стандарт. Для президента США он играет достаточно прилично.
— Лучше Трампа?
— С Трампом пока не играл.
— Неизбежный вопрос: нужно ли быть профессионалом, чтобы слушать джаз? Потому что, например, слушать рок или хип-хоп может любой человек с улицы. В джазе нужно что-то понимать, или и дилетант может этим наслаждаться?
— Мы же все любим Гленна Миллера, старые записи джазовых композиций, все восхищаемся Эллой Фицджеральд. Значит, мы можем понять.
— Но это не такой джаз. Колтрейн — это уже другой джаз.
— В жизни Колтрейна было много разных джазовых периодов. Некоторые композиции даже я слушать не могу. Если есть любовь, любопытство, если есть интерес познать, что такое джаз, то, конечно, надо начать с Эллы Фицджеральд, потом познакомиться с Чарли Паркером, после перейти на Колтрейна, а с Колтрейна на Майлса Дэвиса. И не надо разбираться, надо просто получать удовольствие. Если музыка нравится, то не надо вдаваться в подробности, почему она нравится. Когда мы слушаем Бетховена или Моцарта, мы же думаем о полифонии, о развитии частей.
А вообще, восприятие музыки — это загадка. Например, мы играем концерт, в зале сидят люди, и мы должны их увлечь. Наша задача — сделать так, чтобы люди аплодировали нам, потому что получают удовольствие. Они не понимают, что с ними происходит. Почему так хорошо? Или почему так плохо? Когда я слушаю музыку и мне плохо, я понимаю, что мне не по себе из-за примитивности каких-то гармоний. Хотя должен признать, что иногда я слушаю музыку как профессионал и хочу проанализировать: могу даже взять бумагу, чтобы записать и посмотреть, почему же это так красиво звучит. Я должен посмотреть, почему ре диез так великолепно звучит на октаву выше, чем ми. Диссонанс приводит меня в какой-то неописуемый восторг.
— Есть классическая фраза из фильма Тодоровского: «В Америке нет стиляг». Вы в Америке пожили, вы видели там настоящих стиляг, таких, как здешние фанаты джаза? Чтобы слушали в пиджаке и шейном платочке, чтобы разыскивали уникальные записи. Есть ли в Америке настоящие стиляги? Как там выглядит фанат джаза?
— Да нет там никаких стиляг. Сегодняшняя аудитория джаза в Америке достаточно возрастная. У нас был тур с оркестром по городам Среднего Запада в Америке, и средний возраст наших зрителей был примерно 80 лет. Некоторые передвигались на ходунках. Это был для нас большой музыкальный опыт — американцы приходили слушать российский джаз. Мы играли очень хорошо, многие американцы подходили и говорили: «Вы нам открыли джаз».
Слушатели джаза, конечно, бывают разными. Иногда в Нью-Йорке на концерты приходят очень ярко одетые афроамериканцы, которые знают о джазе все. Часто спрашивают, привез ли я икру. Однажды я вместо икры привез конфеты — чернослив в шоколаде. Один очень смешной негр все восхищался и говорил, что это самые гениальные «кенди», которые он когда-либо ел. Есть среди почитателей джаза и сенаторы, и бизнесмены.
— Опишите идеальный джазовый клуб или назовите лучший джазклуб.
— Клуб Игоря Бутмана на Таганке.
— Ну, хорошо. Из какого вы исходили идеала, когда его делали? Есть клуб, который вам нравился?
— Очень хороший клуб по акустике и по атмосфере получился у Уинтона Марсалиса. Клуб, где я впервые выступал в Америке в 1988 году, — «Blue Note» в Нью-Йорке. Это самый знаменитый, финансово успешный клуб, играть в котором, конечно, одно удовольствие, но акустика мне там не очень нравится. Несколько раз там был и слушал музыкантов, и у меня всегда возникали вопросы по звуку. Еще есть нью-йоркский клуб «Birdland», но он только сохранил название от того клуба, который был назван в честь Чарли Паркера.
— Вы играли на саксофоне с Клинтоном, и в хоккей с Путиным. Я задам сложный вопрос, кто лучше играет — Путин в хоккей или Клинтон на саксофоне? И вообще, каков Путин в хоккее?
— Давайте начнем с истории про Клинтона и саксофон. Мне позвонил американский посол Джеймс Коллинз и сказал, что в Москве пройдет встреча Клинтона и Путина, что запланирована культурная музыкальная программа. Встреча должна была пройти или в моем клубе на Таганке, либо в клубе «Форте» на Большой Бронной, где играл Алексей Семенович Козлов. Но в итоге все перенеслось в Кремль — там есть небольшой театр, в котором и прошел концерт. На самом деле, это был первый официальный джазовый концерт, который прошел в Кремле в рамках встреч на высшем уровне. Кто подсказал Владимиру Владимировичу, я не знаю. Билл Клинтон написал об этом концерте в своей книге.
Нас привезли туда в одиннадцать часов утра, а концерт был в семь вечера. Все это время я разминался на саксофоне, и, когда они приехали, я был в страшной форме. Мы выступили очень хорошо, Клинтон сказал Путину, что я лучший саксофонист в мире. Я с ним тут же согласился. Так началось знакомство и музыкальная встреча с Владимиром Владимировичем Путиным и Биллом Клинтоном. Правда, я играл для Клинтона еще в 1995 году на каком-то званом обеде. Меня после выступления пригласили за стол, налили стакан водки за великолепное исполнение, я выпил, и все было отлично. Помню, как сейчас.
— А можно, кстати, «под этим делом» играть? В рок-н-ролле запросто.
— Это сложнейший вопрос. В принципе, играть можно, но не нужно. Однажды у меня был такой случай: я играл в гостинице Marriott в Америке на новогодней вечеринке, и в связи с тяжелым финансовым положением я не смог нанять музыкантов, с которыми играл постоянно, и нанял как бы второй состав. Я очень волновался, это был мой первый год в Америке. Я играю и понимаю, как ужасно играют музыканты, я жутко нервничаю. Я был готов уволить всех, наорать. Пошел в бар, попросил сто граммов виски, выпил…
— Прихожу, хорошо играют…
— Не то слово, как они хорошо стали играть. Меня сразу отпустило…
продолжение