Дмитрий Быков // "Собеседник", №43, октябрь 1990 года

номер "Собеседника" из личного архива Юрия Плевако

Мы так и будем ее звать. Анжелику Аметистову она придумала лет в семь. Были еще Ирка, Кнопка, но Анжела — любимая подруга. Настоящих не было. В школе ее тоже не любили, особенно в новой. Там она на первом же уроке литературы восстановила класс против себя: читала и могла связно пересказать «Шинель».

В городе любимое слово — «шо»: «Шо, умная?» А когда стала ходить в малиновых колготах — «Шо, все можно, чи шо?» А девочка она красивая, чего там: золотистые волосы, серые большие глаза, нижняя губа припухшая — нечто нимфеточное. В шестом классе ее полюбил пэтэушник. Он не очень хорошо умел говорить, но у него была компания, вместе в обнимку ходили по городу, нашли уютный подвал — в нем она ночевала те две недели. Пэтэушник, надо сказать, ей не нравился, особенно когда в припадке любви побил все стекла на ее первом этаже. А когда дома пошли скандалы из-за разных запахов, которые мать учуяла, ей все это разонравилось совсем. Родители и сами квасили как следует. Поэтому младший братишка такой агрессивный. В детстве орал и дрался, только ее слушался. Дома ее никогда не били, а тут мать ей врезала пару раз за курение и перегар, пошли беспрерывные скандалы со всеми клише семейной публицистики: «пьяный крик отца», «испуганные рыдания», «все равно буду» и пр. Короче, она ушла. Пойти в Артемовске некуда, как, впрочем, и везде. Золотой полдень бабьего лета, каштаны падают и расшлепываются, повсюду их полированные ядра. Пыльно-голубое небо, тишь, разлапые листья карябают по асфальту.

Ходим, ходим...

— Это ты первый раз сбежала?

— Нет, первый раз я в 11 лет ушла. Поругались чего-то, я просто шлялась по улицам, компании тогда не было. У меня с собой — пятерка, я на нее купила торт, конфеты — это все еще было,— принесла домой, мириться. Потом еще несколько раз — однажды три дня меня не было, мама случайно на улице встретила.

— Что ж ты своим не дала знать, что жива?

— Понимаешь, сначала злорадство какое-то. Я по ним не скучала совсем, только по братишке.

В поезде Адлер — Ленинград возвращался с каникул ленинградский студент Сережа. Он сказал, чтобы поосторожнее с проводником, а потом просто оставил у себя в купе, но не приставал, ничего.

Привез ее в свое общежитие, на Петроградскую сторону. В первый же день она стащила у какой-то девчонки косметику, но не попалась. Анжелика много гуляла по Питеру. Во время одной такой прогулки ее и взяла милиция в первый раз, без всякого предлога. Шла себе и шла, вдруг «сментили».

Она повторила свою легенду о катастрофе, сказала, что ей 16, приехала к землякам в Ленинград, назвала адрес общежития, а когда спросили, где жила раньше, пришлось колоться: в Артемовске. Туда написали, тамошняя милиция догадалась, в чем дело, но быстро это не делается — короче, когда в общежитие приехала бабушка Анжелики, ее там давно не было: еще в феврале познакомилась с панками и ушла к ним в тусовку, дающую всем бездомным какую-никакую, а крышу.

— Стала тогда жить у братьев, Пантуса с Виктусом, так их звали, одному 21, другому 23. У них родители действительно погибли давно. Очень хорошие Пантус с Виктусом. А потом с Викой познакомилась — стала у нее жить, у нее папа капитан дальнего плавания, и мать с ним тоже кем-то плавала на корабле. Вика жила одна, ей было 17, училась в медучилище, панковала. Она у меня лучшая подруга была, все — вместе.

— Ну, и как время проводили?

— По-разному. Шатались по Питеру... Они интересные ребята — я даже семью видела панковскую: мать, отец, ребенок трехлетний с гребнем. Я стихи там сочиняла, много, все потерялись. Читала много. У меня, знаешь, какие любимые книжки? «Мастер и Маргарита», почти наизусть знаю, и «Три товарища». Мне просто нравилось ходить по городу, по Невскому, а здесь об этом и поговорить-то не с кем: я ребятам скажу, а они: «Та шо твой Питер»... Гопники (ленинградское словцо, обозначение провинциализма).

Однажды Анжелику после рок-тусовки пригласил к себе в гости молодой человек по имени Юра. Они молча сидели у него и слушали музыку, немного выпили, потом он стал приставать. Порвал ей колготы, юбку, она ему саданула изо всех сил в глаз, но это ей мало помогло.

Пока он приводил себя в порядок в ванной, она, плохо соображая, собрала свои вещи, раскиданные по всей комнате, кое-как оделась и выбралась на улицу. Это была ночь на Первое мая.

Ходим, ходим...

— Почему ты не пошла в милицию?

— Меня бы сразу домой отправили.

— Ты так не хотела домой?

— Ага. Знаешь, хоть и это было, и ела я одно мороженое и грейпфруты, и было два отравления алкогольных, и ночевала не пойми где, и спала часов по пять в сутки — так счастлива я никогда не была.

Раньше так говорили строители магистралей.

— Вот, а потом познакомилась с Виталей из Новгорода, две недели там у него прожила, он был красивый и меня любил очень, никуда не отпускал. Как-то само вышло, что я с ним спать стала. Он однажды уехал, я взяла его куртку, продала и уехала в Питер.

— Анжел, это ж... нехорошо.

— Да я теперь понимаю. Но он надоел мне тогда: туда не ходи, сюда не ходи... Я с тех пор, кстати, не воровала почти, тем более уже и Вадик появился. До него еще двое были, но это так, мне тогда это не нравилось. Я тогда и позу знала одну всего, когда я снизу, а чтобы удовольствие получать, и речи не было, это уже меня Вадик научил — он меня вертел как хотел.

Однажды ее в очередной раз «сментили», они с Викой сидели на подоконнике, и молодой милиционер — лимитчик из Воронежа — угощал их сигаретами; отпустили, как всегда, через два часа. На другой день они случайно встретились на Лиговке, потрепались, он позвал ее к себе в общежитие, они пришли с Викой, Вика в первую же ночь заночевала в кровати Вадикина соседа, а Анжела себя блюла. Они с Вадиком говорили обо всем на свете. Про возраст она ему пока тоже врала. Через некоторое время друг Анжелики и Вики спросил, нет ли у них знакомых девчонок, а то есть покупатель. У Анжелы были две знакомые пятнадцатилетки на Московском вокзале, специализировавшиеся на неграх. Она им честно рассказала, что к чему, они согласились. Вика, Анжелика и две подруги приехали в какую-то общагу, и тут Анжелика, взглянув на лица присутствующих, поняла, что все, больше она так никогда не будет, выпила для храбрости стакан водки и попросилась в туалет. У дверей туалета караулил юноша, чтоб не сбежала. «Безвыходных положений не бывает», — сказала себе Анжелика, открыла окно и перелезла на водосточную трубу. По малости роста она немного не доставала ногами от одного крепления до другого, но в целом добралась благополучно, только на втором этаже сильно рассадила грудь. Через несколько минут выбежала Вика, раскидав преследователей: она знала каратэ. Они побежали к Вадику, и больше Анжелика старалась от него не уходить, потому что они оба решили, что это любовь.

— Нет, конечно, он бабник был страшный и трипака уже при мне схватил, я знала. Две недели не трахались, я его лечила. Но после меня ему никто был не нужен, даже с поста в общежитие прибегал ко мне. Вбегает, а у него рация орет: «Чумаков, ты где?!» Последние полгода я у него жила, мы уже и квартиру снимали. Иногда подфарцовывали вместе у Исакия — с фуражками, кокардами ментовскими для интуров (милиционер, подфарцовывающий кокардами, — это атас! — Д.Б.). Готовила я ему...

— А ты кололась?

— Раза два, но не понравилось, да я и знала, что с иглы не слезешь. А «колеса» пробовала. Этот... реланиум, потом линолеум...

— Элениум, дуреха!

— Ага... и однажды еще таблеток десять чего-то, вот тогда был действительно глюк. Помню, выпила все, жду, когда кайф начнется, а никакого кайфа нет, просто появился мент и за спиной у Виктуса стоит. Или еще блохи какие-то по мне ползли. Но до Вадика я уже бросила.

Наркотики раскрепощают подсознание.

У нее в подсознании были менты и блохи.

— Ты боишься смерти?

— Не-а. Я несколько раз хотела прыгнуть в Неву — так плохо бывало. И одиноко, и неприкаянно, и все... Но это редко. А так — знаешь, никто же не знает, что там.

— А в Бога ты веришь?

— Да, и в потусторонние силы... (Ну, еще бы — жить в Питере и не верить в силы.) А смерти я по-настоящему только раз там испугалась. У меня грудь заболела и какая-то твердая была, я к Вике, она же медик: что такое? Может, рак, может, еще что-то? А она говорит: дурочка, просто она у тебя растет...

Вот это да желание прыгнуть в Неву — все, что есть в ней от возраста. И еще то, что зажило на ней все по-детски быстро, — рассказывает весело, с захлебом, где-то отчетливо подвирает, и щеки по-детски круглые, и лапки детские с грязноватыми, без лака, ногтями.

После полугода с Вадиком она почувствовала, что беременна. Долго не верила, потому что задержки бывали и прежде: застудила придатки, провалившись зимой в озерцо в парке Победы.

Когда все определилось, она собралась домой. То есть собиралась-то с начала года, но уж тут откладывать было некогда. Вадим сказал, чтобы без него она ничего не решала. Тут она призналась, что ей нет 14. Он схватился за голову: «Как же это я... С малолеткой...» К ее настоящему имени он не привык до сих пор. После этого разговора плакали оба. Она кое-как добралась до Артемовска, но пошла не домой, а к бабушке, та живет отдельно. Бабушка ни о чем не расспрашивала, только плакала и говорила: «Какая ж ты худая, какая худая»... Потом показала ее фотографию с черной ленточкой. Они ее уже похоронили. Она — ради легенды — их, они — ее. Анжелика не была дома 15 месяцев.

В июле она сделала аборт, о котором жалеет. Каждый месяц приезжал Вадик. Он свозил ее в Воронеж, познакомил с семьей. Она очень подружилась с его 14-летней сестренкой Людой. Вместе шили платья куклам. «Людка ж ребенок совсем».

Вадик и сейчас приезжает, но реже. Недавно возил ее в Москву. Когда возвращались, она стащила на вокзале сумку. Там были ботинки «Саламандра», куртка, презервативы и студенческий билет. Она все отдала Вадику, а сумку оставила себе. Отец пытался выменять ее на бутылку, она заметила, отняла. Лицо на фотографии в студбилете было детское, славное, и она решила, что больше не будет воровать ни при каких обстоятельствах.

Она сейчас читает «Архипелаг ГУЛАГ» и много размышляет над этой книгой. Вся ее комната оклеена журнальными видами Ленинграда. Курит Анжелика самые крепкие, дома смирились. Мать ее нет-нет да и попрекнет: зря, мол, вернулась, мы уже отвыкли. Братишке ее теперь 9 лет. Но ее он больше не слушается — тоже отвык. Однажды на ее глазах ударил девочку. Она сказала: «Витенька, так нельзя»... Он замахнулся на нее: «А тебе шо?!»

— Ты все-таки пока больше не уходи, ладно?

— Нет, теперь не уйду. Нагулялась. Ни воровать, ни фарцевать — все. Только с матерью иногда сигареты на базаре продаем, 2 рубля пачка, а так — нет. И пить брошу совсем.



Тут не как в анекдоте — «Маша не пьет, не курит, не трахается, потому что больше не может». Просто одним нравственные законы и нормы общежития внушили в детстве. А другие дошли экспериментальным путем. Вот она и додумалась до традиционной морали, что лишний раз подтверждает: другой нет.

— Пошли мороженого купим?

— Бери, я не хочу.

Дал ей полтинник, она вернулась с эскимо и аккуратно ссыпала мне в ладонь тридцать копеек сдачи. Смейтесь сколько угодно, эти копейки меня добили.

... Ну вот, теперь вы знаете эту историю и ждете вывода. Его не может быть, кроме того, что, если тринадцатилетняя девочка смогла 15 месяцев прожить в чужом городе, не погибнув от голода и холода и будучи изнасилована лишь единожды, — страна еще не потеряна. Девочка тоже молодец.

Так происходит везде, как мы впервые узнали от Сэлинджера. Но у того герой прошлялся 5 дней по Нью-Йорку, где было все, а у нас — 500 дней по Ленинграду, где нет ничего.

И помладше она годика на три. Ни Колфилд, ни Анжелика не бунтовали против общественного устройства: оно их не волновало (хотя оба побега свидетельствуют о кризисе общества, но как-то косвенно). Просто оба подтверждают своими примерами, что подростку чрезвычайно трудно быть красивее, умнее, тоньше или взрослее своих сверстников. У нас же, где культивируются схожесть и стадность и доминирует «шо», этот конфликт приобретает особенно уродливые формы.

У нас сейчас взрыв, эпидемия подростковых уходов еще и потому, что чувство общего, большого дома у нас почти пропало. Непривязанность роднит всех. Мы у себя в стране — не дома; Родина нам враждебна, мы по-прежнему в ней ничего не значим, а чувство своей уязвимости, зависимости от нее только растет: мало ли что еще выкинет! Ничто не удерживает нас на ней, кроме ОВИРа. Дом ведь — не столько крыша, сколько система: быта, порядка, нравственных твердых законов — и ни дома без нравственности, ни нравственности без дома не бывает. Вот и Анжелика: пришла к этим правилам — и сразу захотела дома. Своего.

Мне, первый раз на два дня приехавшему в Артемовск, и ей, всю жизнь там живущей, одинаково одиноко в городе.

— Ну, куда ты едешь? — говорит она, улыбаясь насильно. — Я с тобой хоть по городу походила. Одна теперь боюсь. Пристают, «питерской» дразнят...

Что с ней дальше будет, понятия не имею; вариант мне видится только один: принять ее в школу, а после 8-го класса отпустить замуж за Вадика, к нему на родину. Осуждать ее или жалеть? — но ведь вы сами уже или заклеймили, или пожалели, и это только ваше дело.

Это, наверное, и есть единственный вывод, который можно сделать: надо позволить человеку — естественно, в рамках закона — самостоятельно набивать свои шишки. И он неизбежно придет к тем законам, которые в противном случае будет воспринимать как навязанные. У «них», кстати, дети куда самостоятельнее, чем у нас, а подростковая преступность не в пример ниже; что бы это значило?..

Но хватит дидактики — никому ничего не объяснишь, пока не дойдет само.

«Знаешь, я все представляю огромное поле ржи, на котором играют ребятишки. Я стою на краю какой-то паршивой пропасти. И когда они подбегают к краю пропасти, я должен откуда ни возьмись выскакивать и их ловить — они же не соображают, куда бегут. Такой ловец во ржи. Я знаю, я чокнутый».

Он был не чокнутый, просто ему было 16 лет, и он по молодости не понимал, что ни остановить, ни поймать никого невозможно. Сколько их — столько и пропастей во ржи. Ничего не поделаешь, совсем ничего.