Дмитрий Быков // "Столица", №10(172), март 1994 года

Staatsbibliothek zu Berlin | Preußischer Kulturbesitz

Авторская программа Владимира Молчанова «Ночь. Улица. Фонарь. Тусовка.», как большинство его начинаний, удалась.

Главное достоинство передачи — она более чем показательна и заставляет крепко задуматься над тем пластом нашей жизни, который Молчанов так профессионально подковырнул. Она замечательно срежиссирована и хорошо выстроена — при тех естественных ошибках, которых не в состоянии избежать ни один Миклухо-Маклай, набивающийся в друзья к туземцам.

Об одной ошибке Молчанова хочется сказать с самого начала — он недостаточно конкретизировал предмет и тему своего исследования. Для европейца, только что приехавшего в Китай, все китайцы на одно лицо. Задавшись целью описать жизнь молодой богемы, до сих пор толком никем не отслеженную, авторы с великолепной щедростью свалили в одну кучу анашистов, наркоманов (не одно и то же), жильцов заброшенных домов, бездельничающую молодежь, торговцев с Тишинки и собственно художников, при всем сходстве образа жизни все-таки кардинально отличающихся от рядовых юношей, которым нелегко быть молодыми. Отличаются художники прежде всего тем, что их образ жизни (бездомность, выключенность из социума, известный промискуитет и пр.) худо-бедно оплачен некоторым внутренним содержанием, творческой потенцией и завиральными идеями. Образ жизни богемы соблазнителен для любого бездельника, но право называться богемой имеет далеко не всякий анашист. Словом, как утверждал классик, — «Ничто так не враждебно точности суждения, как недостаточное различение». Говоря совсем уж широко, Молчанов задался целью понять психологию молодых людей без определенных занятий — людей, сознательно выбравших маргинальную нишу социума, выключенных из повседневной рутины. Но маргинальность далеко не тождественна одаренности — увы, об этом приходится напоминать в стране, где каждый подвальный матерщинник претендует на причастность к «новой литературе», а чтобы называться авангардистом, достаточно не мыться и писать с ошибками.

То, до какой степени Молчанов находится «вне темы», подчеркивается хотя бы жаром неофита, с которым он разъясняет публике значения слов «тусовка» и «прикид». Слава Богу, мы этими словами пользуемся добрый десяток лет, а термин «перформанс» давно принят и общеупотребителен. Весьма возможно, что именно подобная отстраненность выглядит для Молчанова гарантом объективности, и с этим трудно поспорить. Едва ли не самый интеллигентный и рафинированный из наших телеведущих («Ах, князь, вы душка!» заливался жестокий Угольников в пародии на «До и после»...) — Молчанов выглядит среди своих героев, как Орфей в аду. Одетый безукоризненно, говорящий по-старомосковски, отвечающий обезоруживающей улыбкой на эпатажное хамство — он подчеркнуто «не отсюда».



Увидев анонс программы, я долго гадал — какой тон изберет Молчанов? Зубодробительный? — не похоже; не его амплуа: как же, станет он призывать к труду, к скучному повседневному исполнению обязанностей перед обществом... Восторженный? — едва ли: трезв для этого. Пару раз он, конечно, не устоял и принял-таки позу «промотавшегося отца»: мол, я им завидую, завидую!.. Ничему он не завидует, это ясней ясного: отутюженный, интеллигентный, до нарциссизма красивый Молчанов — завидует людям, чей завтрашний обед под вопросом, а одежда куплена у старьевщика? — я вас умоляю! И в главном Молчанов не ошибся, безукоризненно выбрав тон СОЧУВСТВЕННЫЙ. Вся его программа сделана в «сострадательном наклонении»: хочет он или нет — так получается.

До него над темой по-настоящему думал только Подниекс. Но с его легкой руки слишком укоренилось у нас убеждение, что молодым быть нелегко. Перед молодыми все кругом стали виноваты: ах, им лгали; ах, их зажимали; ах, им не дают реализоваться!.. В бедненьких у нас оказались и рокеры, и панки, и юные бездельники, и малолетний криминальный элемент: их драки, цинизм и хамство с легкостью сошли за социальный протест. Прошло время, десятилетия застоя перестали быть универсальным оправданием наркомании и безделья, молодым перестали лгать, открыли им разнообразные возможности для самореализации. Но — число юных маргиналов отнюдь не убыло, и стало ясно, что у безделья и антиобщественного поведения определенной части молодежи далеко не только социальные причины. А когда рок стал в открытую поддерживать фашистов и панки признали в Жири «своего парня», когда выявилась полная индифферентность юных неформалов к жизни страны и к делам родителей, — тут-то и наступило отрезвление. И Молчанов, слава Богу, снял свою программу без всякого елея и без априорных обвинений — со спокойным желанием разобраться, что заставляет этих молодых людей жить не пойми где и заниматься не пойми чем.

Ну, с определенной частью «богемы» все ясно: это пустоватые молодые люди, которым скучно зарабатывать обычным путем. Они примазались к чужим «перформансам» и легко переняли их нетребовательную идеологию. Когда девушка с экрана вещает мне про связь оргазма с трансцендентностью и единую побудительную силу секса и молитвы — мне многое про нее становится понятно. При желании, конечно, можно и божий дар с яичницей увязать, но при таком уровне разговора — увольте. Навидались мы уже личностей, желающих под свое вялое ничегонеделанье подвести постмодернистский базис; книжки надо читать.

Видали мы и анашистов, толкующих о прорыве «в другую реальность». Это похоже на разговоры вора о пользе благосостояния: благосостояние-то, положим, у нас общее, только пути к нему разные. Я заработал, а он спер. В иную реальность можно прорываться по-всякому, если тебя эта не устраивает; но один проникает в нее путем одинокого труда души, сидя за машинкой, например, а другой довольствуется трансом, дарованным комочками пейота. Он достоин сочувствия как человек неблагополучный, но уважать его как художника — явно излишне: единственный труд, приложенный им к переходу в другую реальность, — это рискованное и нелегкое доставание анаши.

Остаются собственно художники — те, кто имеет законное право называться богемой или «сильверами» (серебряными, в противовес золотым). Это отдельный предмет для разговора: тут мы вступаем в рискованные, темные края авангардного искусства и диктуемого им образа жизни. Молчанов прав, цитируя в прологе передачи блоковское «И повторится все, как встарь». Это вино мы однажды уже пили, эти приколы — проходили: Серебряный век (видимо, в противовес золотому) нам преподнес несколько художнических биографий, выстроенных по тем же канонам, по каким эти художники строили свое искусство. Тут и эстетизация порока, и жажда наслаждений знойных во тьме потушенных свечей, и дорого оплаченные «перформансы» Уайльда (он этого слова в таком значении еще не употреблял), и пьяные шатания Блока по островам, и сумасшедшие, мистико-философские романы Серебряного века.



Авангард всегда бурно расцветает во времена перемен, как температура поднимается при гриппе. Расцвет авангарда есть уже сам по себе некий показатель болезни общества: в обществе здоровом разрушительные тенденции пригашены, а основу литературы составляет добротный реализм, часто в сочетании с масскультом. Авангард самим своим острием направлен против благополучия, против обывательской мечты, «мещанской грезы» об уюте и стабильности. Добропорядочный авангардист, будь он художник, рокер или модельер, априори подозрителен.

Художник достоин уважения уже за одно то, что собственную жизнь выстраивает как произведение искусства, со всеми издержками такой адекватности. И при глубокой враждебности моей авангарду (ну не люблю я его, мое право) я склонен все-таки признавать за Петлюрой или Андреем Бартеневым право на все их эскапады: так творят — так живут.

Авангардист самим своим искусством, самой жизнью непрерывно протестует против нормы. Не просто против обывательского уюта (который есть основа всякого нормального существования), а шире — против нормы как таковой. Отсюда культ перверсии, эпатажные акции, нежелание быть понятым «толпой» и ориентация на «своих» («свои» тоже ничего не понимают, но умеют многозначительно кивать). Авангард хочет ломки общества (включая и ту ломку, которая наркотическая). Авангардистам начала века была в радость разгульная революционная стихия — они ее готовили, а оказавшись у нее на службе либо честно умерли, как Хлебников и Маяковский, либо не менее честно уехали, как Бурлюк. И рок с его культом смерти, богемность с ее прожиганием жизни как образом жизни — обречены на самоубийство, на вырождение, обречены быть странным аппендиксом культуры, уводящим в сторону от ее магистрального развития. Ибо эстетика современного русского авангарда есть прежде всего эстетика разрушения, а очарование его — именно очарование эстетизированного, ароматизированного порока.



Тут Молчанов вышел на больную тему. У этих людей действительно нет будущего, они его сознательно не хотят. «Цель хиппи — концы отдавать». Абстрактный протест, самоцельный эпатаж не имеют завтрашнего дня — они как раз некреативны, точно так же, как некреативен образ жизни современного авангардиста. Беспорядочные сожития, пьянство, наркомания, бездомность и безденежье — все это может приводить к незаурядным художественным результатам, но так или иначе ведет к распаду личности и красивой гибели, восклицательным знаком возвышающейся в финале. Самоубийство Маяковского не случайно: пролонгированным самоубийством была вся его жизнь. При хлебниковском образе жизни прожить до тридцати семи — уже подвиг. Эпидемия самоубийств в разгаре Серебряного века — того же корня.

Дело в том, что магистральный путь искусства, как и магистральный путь человечества — как раз путь созидания. Зачастую, возможно, рутинного. Но так или иначе — это путь обзаведения детьми, обустройства своего дома, создания уюта. Путь нормы. «Нет счастья, кроме как на общих путях» — гласит французская пословица, и эта банальность верна, как и все остальные.

Авангардисты из программы Молчанова не случайно живут все больше в пустых, выселенных домах. Самая атмосфера неуюта, временности, бивуачности им благоприятствует. Художник, встающий вовремя, прирабатывающий, в срок отдающий долги, — помилуйте, это неромантично! А вот художник, который приходит в приличный дом и к испуганному восторгу хозяйки в трансцендентальном порыве бьет всю посуду, — это да, это авангард. Это богема.

В мягком голосе Молчанова тепло и сочувствие. Он прекрасно понимает, что они переболеют. И либо обретут будущее, начнут рожать детей и водить их в школу — либо... да нет. До этого не дойдет. Маяковские нечасто рождаются. И дай Бог героям Молчанова переболеть поскорее и влюбиться, что ли. А то они так трогательно, так подростково выпендриваются перед журналистами (и перед Молчановым тоже), говоря, что уже не способны никого полюбить... что не хотят зависимости... что любят свободу... Причем свободу они понимают прежде всего как отсутствие любых связей. И обрекают себя на жизнь без привязанностей, без обязанностей, без кушнеровского «страха и трепета... за того, кто дорог нам и мил». Зато — свобода. Вполне самоубийственная. Ибо жизнь, в конечном итоге, и есть обрастание связями, их совокупность, их сеть, оплетающая человека. Иногда мучительная, но чаще — спасительная. А свобода бывает, по большому счету, только одна: свобода не быть.

И пока они творят свою культуру, тратят свою жизнь и отказываются от своих близких — где-нибудь в Ясной Поляне, среди большой семьи, размеренной и правильной жизнью живет добропорядочный помещик, который уже сегодня выводит последние строчки своего эпоса: «Отказаться от несуществующей свободы и признать неощущаемую нами зависимость».

А Молчанову — спасибо.