?

Log in

No account? Create an account
Дмитрий Львович Быков, писатель
"Хоть он и не сам ведет ЖЖ, но ведь кому-то поручил им заниматься?" (c)
Дмитрий Быков // "Столица", №17(179), апрель 1994 года 
23rd-Aug-2017 10:08 am
berlin
Staatsbibliothek zu Berlin | Preußischer Kulturbesitz

портрет

Новая книга отражений

Льву Аннинскому исполняется шестьдесят лет.

Тэффи писала, что Куприна выдумал Кнут Гамсун в соавторстве с Джеком Лондоном.

Меня выдумал Аннинский.

Я собирался в юбилейной речи стилизоваться под него. Оказалось, специальных усилий не требуется: перечитывая собственные тексты, я легко обнаруживаю в них словечки, интонации и готовые блоки из ранних книг Аннинского. Утешение в том, что этого влияния не избежал никто: вся русская критика последних лет вольно или невольно выпорхнула из широкого рукава его неизменного свитера.

Сегодня любой разговор о ней вызывает даже у говорящих чувство смутного неудобства: тут до культуры никому дела нет, а вы с критикой! Но русская критика шестидесятых-восьмидесятых — случай особый. Она заменяла марксистские, а потому не существующие: социологию, политологию, философию и временами экономику. Больше тридцати лет Аннинский анализирует жизнь общества, и образ каждого десятилетия, каким он устоялся в общественном сознании, складывался сначала в его голове. Эволюция доминирующих умонастроений отслежена им. Блестящий аналитик, знаток истории искусства и его технического арсенала, он сроду не замыкался на культуре как таковой: он критик русской жизни и русской мысли, вычитывающий и высматривающий в текстах и фильмах едва уловимые движения воздуха времени. Больше двух десятков книг и несколько тысяч статей. В Штатах бы он давно... — но в Штатах его никогда бы не было.

Все, что он написал, с восторгом читалось отнюдь не специалистами. Специалисты читают в основном себя. Аннинский — не культуртрегер: просто он обо всем пишет ясно. Не путать с простотой: в его бьющейся, рвущейся, ветвящейся мысли есть какое-то почти эротическое напряжение, истинно мужской темперамент, неизменная разговорно-полемическая интонация. Именно благодаря этому темпераменту и неизменной литературности, изяществу изложения Аннинского читала самая читающая в мире средняя интеллигенция. Инженеры, мэнээсы, лит-сотрудники, врачи, учителя составляли его аудиторию. Сегодня, когда эту прослойку разорвало надвое (одних наверх поманил бизнес, других на дно утянула нищета), у Аннинского, вероятно, другой читатель. И круг его поклонников, возможно, ограничен профессионалами или читателями-фанатиками, которых всегда мало. Но точность его диагнозов, чуткость к запахам, к нюансам, страстность мысли — все прежнее. «Каким ты был, таким остался, орел степной, казак лихой». К вопросу о казаках: он оттого всеобъемлющ, что соединил несоединимое и одним этим оказался адекватен своей необъятной Отчизне. Полуеврей-полуказак, филолог и газетчик, теоретик литературы и знаток кино, исследователь и полемист, он потому так нежно произносит словосочетание «русская дурь», что невероятно органичен в России — стране сходящихся и взаимообусловленных крайностей. Другой бы просто НЕ ВМЕСТИЛ.

Моя генерация пишущих людей обязана Аннинскому неоплатно. Мало того, что он перекинул к нам мост от великой традиции русской критики: ряд Белинский — Писарев — Анненский — Аннинский выстраивается сам собой. Он достойно и без натяжек вписывается в традицию русской философской публицистики — экзотического синтеза философии, политики, литературы и кухонного трепа. Но главное — он выработал нам стиль. То есть разрешил субъективность. Собственным опытом, обдирая себе бока и набивая шишки, он доказал: можно писать от первого лица, не прячась за ширму общих мест. Вот я так думаю — и все; ежели я доказателен и показателен даже в своих заблуждениях — имею право. Его били за «ячество» не меньше, чем Евтушенко. Но Аннинский доказал принципиальную возможность пропускания искусства через себя во времена тотального обезличивания.

Он мог бы повторить за Розановым: «Когда я не ем и не сплю — я пишу». Он пишет очень много, а думает вообще все время. Нет издания, которому бы он отказал, и нет лагеря, к которому принадлежал бы. У нас есть левые, правые, постмодернисты и Аннинский. Другую «Книгу отражений», кроме Льва Александровича, сегодня не вытянул бы никто. Исчезни советское искусство — его можно было бы представить и восстановить по отражениям Аннинского. «Главное в культуре — критики, искусство мы сами выдумаем», — сказал один из его последователей. Не шучу — согласен.

Эта горячая, живая, острая критическая проза нас СДЕЛАЛА. И я, между прочим, горжусь, что отчество мое — Львович. В искусстве случайностей не бывает.
This page was loaded Sep 19th 2019, 11:41 pm GMT.