Дмитрий Быков // "Новая газета", №121, 30 октября 2017 года
Назад, в будущее
Кто загоняет Россию в гетто и как из него выбраться.
Кто загоняет Россию в гетто и как из него выбраться.
Статья Александра Мелихова подоспела очень вовремя. Не успел он написать «уж лучше совсем не ходить друг к другу в гости, если всякая попытка дружить заканчивается скандалом», как Владимир Путин на Валдайском форуме назвал главной ошибкой России избыточное доверие к Западу. Мы так им верили, а они нам плюнули в распахнутую душу.
Вот всегда мы так, со всеми: мы к ним — с «Бурей» чувств и «Градом» слез, а они нам расширение НАТО на восток. Я, правда, не совсем понял, какая именно попытка дружить имеется в виду — «дело Магнитского», породившее известный список, или возвращение Крыма в родную гавань; но у всякого свои представления о дружбе, и не нам их корректировать.
Сравнение современной России с евреями в черте оседлости не ново, я сам говорил, что Новороссия иногда кажется русским Израилем, попыткой пассионарной части общества (это мягко сказано, но они ведь очень обидчивые) построить правильную Россию за ее пределами. Понятно же, что в России ее построить нельзя, слишком многое мешает, от проклятых либералов до собственного правительства. Так что Россия действительно — по крайней мере по самоощущению — находится в гетто; иной вопрос — кто ее туда загнал. Разумеется, не коварный Запад, у которого было в девяностые столько шансов задушить нас в смертельном объятии, — а собственная власть, глубоко провинциальная по самой своей природе и способная управлять практически вечно в условиях хронического геополитического противостояния.
Любопытно, что в таком взгляде на вещи — мы им дружбу, они нам осажденную крепость — сошлись два сверстника, два кандидата наук, два петербургских борца: Владимир Путин, мастер спорта по дзюдо и самбо, и Александр Мелихов, мастер спорта по борьбе. Жизнь — борьба, в Петербурге, особенно осенью, в это как-то особенно верится.
Александр Мелихов не столько призывает в гетто — уже спасибо, — сколько констатирует возвращение туда, признавая, однако, что всякое гетто является источником фанатизма. Однако есть у гетто, по Мелихову, свои несомненные плюсы: это шанс создать свою национальную культуру, которая со временем завоюет мир или, по крайней мере, достойное место в нем. Со всем этим невозможно спорить, поскольку предлагаются вещи обтекаемые и, безусловно, разумные; проблема в том, что сегодня реконструировать истинное мировоззрение писателя приходится по его обмолвкам, по интонациям, по именам, на которые он опирается; а так-то все мы за добро против зла.
Здесь красноречивее всего ссылка на Жаботинского, который остро ощущал — на это его критического чутья хватало — свою неспособность занять достойное место в русской культуре и потому негодовал против ассимиляции. Для Жаботинского идея национального государства прекрасна именно потому, что в масштабах этого национального государства он вождь, герой и классик, как Д’Аннунцио в масштабах Фиуме. (Он тоже, кажется, отлично понимал, что проза его далеко не так хороша, чтобы затмить захват Риеки.)
Все исторические подвиги совершаются из литературного или артистического тщеславия. Чуковский сознавал, что может занять достойное место в литературе Российской империи, — и еврейство было для него вопросом третьим, хотя и волнующим; Жаботинский презирал ассимилянтов за трусость и постоянно повторял, что «они» — представители коренных национальностей, и прежде всего русские,— «нас» никогда не полюбят.
Ровно та же риторика наблюдается сегодня у России в отношении Запада. Мелихов с легкой долей презрения — хочу ошибаться — говорит о попытках стать большими западниками, чем сами западники. В такой формулировке это и в самом деле звучит унизительно.
Проблема лишь в том, что и в рамках еврейской культуры Жаботинский остался тем, кем был: хлестким и убедительным публицистом, хорошим переводчиком, дурновкусным прозаиком второго ряда. О Мелихове такого не скажешь — он как раз первоклассный прозаик, но этого ему мало. Мне представляется по его публикациям последнего времени, что он видит себя неким духовным вождем, создателем новой аристократии — а вне гетто такой статус маловероятен, вне зависимости от реальных заслуг писателя. Духовные вожди — это для гетто; в открытой культуре у читателя своя совесть и своя голова. Отсюда и признание гетто — пусть не как идеального, но как переносимого и даже многообещающего состояния. Думаю, вообще главная тенденция момента — это признание текущего положения дел терпимым и даже стимулирующим; в конце концов из всего можно сделать точку опоры. Жизнь у нас одна, и думать, что эта жизнь пришлась на период Юлиана Отступника, о котором мы со временем будем вспоминать со стыдом и черной иронией, — трудно. Обычное рабство еще можно снести, но рабство вернувшееся, настаивающее на себе как на единственно возможной форме социальной организации — уже никак; от этого умирают. Об этом написан некрасовский «Последыш», автобиографический и пророческий.
И если российская власть в самом деле загнала нас в статус осажденной провинции, которая хоть и осаждена, но никому почему-то не интересна, — не следует ли признать этот статус достойным и перспективным, отыскать в нем повод для средоточения, опереться на опыт Израиля? Первая попытка такой утешительной теории была предпринята Вадимом Цымбурским, чей «Остров Россия» пользовался в свое время не меньшей популярностью, чем «Остров Крым» Аксенова; конечно, сегодняшние ученики и наследники Цымбурского не ограничиваются сосредоточением и хотят отсель грозить шведу, турку, пиндосу, далее везде; но идея гетто владеет российскими консервативными умами не первый год, и оправданием этой сознательной провинциализации выступает наша хроническая неудача в общении с остальным миром, который нас не полюбит никогда, никогда! Евреев никто не любит, вон и вокруг Харви Вайнштейна разразился типично антисемитский скандал! (Загвоздка в том, что у Эйнштейна, например, таких эксцессов не случалось, и нормально он себе встроился в открытое американское общество, а если вести себя, как Вайнштейн, претензии рано или поздно возникнут, и тут уж никакая ассимиляция не спасет; в Израиле, например, аналогичная проблема возникла у Моше Кацава, хотя страна вполне себе блюдет заветы Жаботинского.) Но это я так, к слову.
Эволюция Александра Мелихова, превосходного писателя и мыслителя, в сторону заветов Жаботинского, посредственного писателя и хорошего публициста, тревожна, но объяснима. Мелихов давно уже пишет главным образом о «чарующих фантомах», о том, что человечество склонно верить грезам, а не фактам, и вдохновляться мифами, а не истиной. Это хороший фундамент для романа и даже для трилогии, но в политическом и даже бытовом смысле концепция опасная и узкая. Мне кажется, в основе ее лежит вера в исключительную способность писателя создавать эти фантомы — и, соответственно, в особый писательский статус.
Но это идея для гетто, в масштабах которого мы все глядим в пророки. Будущее России связано не с геополитическим противостоянием, а с участием во всемирном процессе конкуренции, сотрудничества и созидания. В этом смысле нам действительно пора «назад, в будущее» — во времена советского интернационализма и просвещения, прочь из национальной исключительности и вообще из торжества имманентностей. Времена властителей дум и патетических пророков будут вызывать такую же легкую ностальгию, как сегодня у многих вызывают ее «штетлы» — местечки в черте оседлости. Сочинять и петь о них — милое дело, но жить лучше в Петербурге. Тем более что креститься для этого пока необязательно.
Вот всегда мы так, со всеми: мы к ним — с «Бурей» чувств и «Градом» слез, а они нам расширение НАТО на восток. Я, правда, не совсем понял, какая именно попытка дружить имеется в виду — «дело Магнитского», породившее известный список, или возвращение Крыма в родную гавань; но у всякого свои представления о дружбе, и не нам их корректировать.
Сравнение современной России с евреями в черте оседлости не ново, я сам говорил, что Новороссия иногда кажется русским Израилем, попыткой пассионарной части общества (это мягко сказано, но они ведь очень обидчивые) построить правильную Россию за ее пределами. Понятно же, что в России ее построить нельзя, слишком многое мешает, от проклятых либералов до собственного правительства. Так что Россия действительно — по крайней мере по самоощущению — находится в гетто; иной вопрос — кто ее туда загнал. Разумеется, не коварный Запад, у которого было в девяностые столько шансов задушить нас в смертельном объятии, — а собственная власть, глубоко провинциальная по самой своей природе и способная управлять практически вечно в условиях хронического геополитического противостояния.
Любопытно, что в таком взгляде на вещи — мы им дружбу, они нам осажденную крепость — сошлись два сверстника, два кандидата наук, два петербургских борца: Владимир Путин, мастер спорта по дзюдо и самбо, и Александр Мелихов, мастер спорта по борьбе. Жизнь — борьба, в Петербурге, особенно осенью, в это как-то особенно верится.
Александр Мелихов не столько призывает в гетто — уже спасибо, — сколько констатирует возвращение туда, признавая, однако, что всякое гетто является источником фанатизма. Однако есть у гетто, по Мелихову, свои несомненные плюсы: это шанс создать свою национальную культуру, которая со временем завоюет мир или, по крайней мере, достойное место в нем. Со всем этим невозможно спорить, поскольку предлагаются вещи обтекаемые и, безусловно, разумные; проблема в том, что сегодня реконструировать истинное мировоззрение писателя приходится по его обмолвкам, по интонациям, по именам, на которые он опирается; а так-то все мы за добро против зла.
Здесь красноречивее всего ссылка на Жаботинского, который остро ощущал — на это его критического чутья хватало — свою неспособность занять достойное место в русской культуре и потому негодовал против ассимиляции. Для Жаботинского идея национального государства прекрасна именно потому, что в масштабах этого национального государства он вождь, герой и классик, как Д’Аннунцио в масштабах Фиуме. (Он тоже, кажется, отлично понимал, что проза его далеко не так хороша, чтобы затмить захват Риеки.)
Все исторические подвиги совершаются из литературного или артистического тщеславия. Чуковский сознавал, что может занять достойное место в литературе Российской империи, — и еврейство было для него вопросом третьим, хотя и волнующим; Жаботинский презирал ассимилянтов за трусость и постоянно повторял, что «они» — представители коренных национальностей, и прежде всего русские,— «нас» никогда не полюбят.
Ровно та же риторика наблюдается сегодня у России в отношении Запада. Мелихов с легкой долей презрения — хочу ошибаться — говорит о попытках стать большими западниками, чем сами западники. В такой формулировке это и в самом деле звучит унизительно.
Проблема лишь в том, что и в рамках еврейской культуры Жаботинский остался тем, кем был: хлестким и убедительным публицистом, хорошим переводчиком, дурновкусным прозаиком второго ряда. О Мелихове такого не скажешь — он как раз первоклассный прозаик, но этого ему мало. Мне представляется по его публикациям последнего времени, что он видит себя неким духовным вождем, создателем новой аристократии — а вне гетто такой статус маловероятен, вне зависимости от реальных заслуг писателя. Духовные вожди — это для гетто; в открытой культуре у читателя своя совесть и своя голова. Отсюда и признание гетто — пусть не как идеального, но как переносимого и даже многообещающего состояния. Думаю, вообще главная тенденция момента — это признание текущего положения дел терпимым и даже стимулирующим; в конце концов из всего можно сделать точку опоры. Жизнь у нас одна, и думать, что эта жизнь пришлась на период Юлиана Отступника, о котором мы со временем будем вспоминать со стыдом и черной иронией, — трудно. Обычное рабство еще можно снести, но рабство вернувшееся, настаивающее на себе как на единственно возможной форме социальной организации — уже никак; от этого умирают. Об этом написан некрасовский «Последыш», автобиографический и пророческий.
И если российская власть в самом деле загнала нас в статус осажденной провинции, которая хоть и осаждена, но никому почему-то не интересна, — не следует ли признать этот статус достойным и перспективным, отыскать в нем повод для средоточения, опереться на опыт Израиля? Первая попытка такой утешительной теории была предпринята Вадимом Цымбурским, чей «Остров Россия» пользовался в свое время не меньшей популярностью, чем «Остров Крым» Аксенова; конечно, сегодняшние ученики и наследники Цымбурского не ограничиваются сосредоточением и хотят отсель грозить шведу, турку, пиндосу, далее везде; но идея гетто владеет российскими консервативными умами не первый год, и оправданием этой сознательной провинциализации выступает наша хроническая неудача в общении с остальным миром, который нас не полюбит никогда, никогда! Евреев никто не любит, вон и вокруг Харви Вайнштейна разразился типично антисемитский скандал! (Загвоздка в том, что у Эйнштейна, например, таких эксцессов не случалось, и нормально он себе встроился в открытое американское общество, а если вести себя, как Вайнштейн, претензии рано или поздно возникнут, и тут уж никакая ассимиляция не спасет; в Израиле, например, аналогичная проблема возникла у Моше Кацава, хотя страна вполне себе блюдет заветы Жаботинского.) Но это я так, к слову.
Эволюция Александра Мелихова, превосходного писателя и мыслителя, в сторону заветов Жаботинского, посредственного писателя и хорошего публициста, тревожна, но объяснима. Мелихов давно уже пишет главным образом о «чарующих фантомах», о том, что человечество склонно верить грезам, а не фактам, и вдохновляться мифами, а не истиной. Это хороший фундамент для романа и даже для трилогии, но в политическом и даже бытовом смысле концепция опасная и узкая. Мне кажется, в основе ее лежит вера в исключительную способность писателя создавать эти фантомы — и, соответственно, в особый писательский статус.
Но это идея для гетто, в масштабах которого мы все глядим в пророки. Будущее России связано не с геополитическим противостоянием, а с участием во всемирном процессе конкуренции, сотрудничества и созидания. В этом смысле нам действительно пора «назад, в будущее» — во времена советского интернационализма и просвещения, прочь из национальной исключительности и вообще из торжества имманентностей. Времена властителей дум и патетических пророков будут вызывать такую же легкую ностальгию, как сегодня у многих вызывают ее «штетлы» — местечки в черте оседлости. Сочинять и петь о них — милое дело, но жить лучше в Петербурге. Тем более что креститься для этого пока необязательно.
Александр Мелихов
Вперед, в гетто
Какие идеи сиониста Владимира Жаботинского актуальны для сегодняшней России, оказавшейся в изоляции
«Новая газета», №121, 30 октября 2017 года
Вперед, в гетто
Какие идеи сиониста Владимира Жаботинского актуальны для сегодняшней России, оказавшейся в изоляции
Публицистику Владимира (он же Вольф, он же Зеэв) Жаботинского, чей день рождения 18 октября регулярно проходит незамеченным, при старом режиме мы читали на контрабандной папиросной бумаге с ощущением, что преувеличивает главсионист, преувеличивает. Да неужто же Украина и Белоруссия когда-нибудь и впрямь отделятся от России — с какой стати? Неужто правда, что друзей у евреев, да и у любого другого народа, никогда не было и не будет, что каждый должен рассчитывать только на себя, а на других лишь в той степени, в какой это соответствует их собственным интересам? Что не нужно влюбляться в чужую культуру больше, чем в свою, а к чужому мнению о себе следует относиться с вежливым равнодушием? Это были типичные идеи национальной исключительности — позволившие, однако, создать вполне демократическое еврейское государство, быстро сделавшееся равноправным членом открытого мирового сообщества.
Мы, евреи, считал Жаботинский, никогда не будем по-настоящему интересны великим державам в качестве союзников — нас слишком мало. Самое большее, можем оказаться полезны для красивого пропагандистского жеста — символические жесты, понимал Жаботинский, едва ли не важнее реальных дел в нашем мире, всегда воодушевляющемся какими-то фантомами. Поэтому горстка евреев, принимающих участие в Первой мировой войне на стороне Англии против Турции, способна подтолкнуть Англию принять декларацию о некотором праве евреев на турецкую Палестину. Жаботинский и сформировал еврейский легион в составе армии Великобритании, 2 ноября 1917 года расплатившейся с сионистами Декларацией Бальфура: «Правительство Его Величества с одобрением рассматривает вопрос о создании в Палестине национального очага для еврейского народа и приложит все усилия для содействия достижению этой цели; при этом ясно подразумевается, что не должно производиться никаких действий, которые могли бы нарушить гражданские и религиозные права существующих нееврейских общин в Палестине или же права и политический статус, которыми пользуются евреи в любой другой стране».
«Не должно производиться никаких действий, которые могли бы нарушить» — при желании эта оговорка была способна отменить все, ибо не существует действий, которые бы чего-либо не нарушали. Да и Ллойд Джордж тогда же откровенно разъяснил, что Декларация Бальфура является не актом милосердия, но сделкой в обмен на «поддержку евреями всего мира дела союзников». А впоследствии довольно многие английские шишки и вовсе пытались отменить ее: в 1939 году в «Белой книге» британского правительства было пропечатано, что «поддержка создания еврейского государства в Палестине не является частью его внешней политики». А дальше шел перечень ограничений, практически перечеркивающих создание «национального очага»: это будет единое двунациональное государство евреев и арабов, на первом этапе иммиграция составит 25 тысяч человек, а в дальнейшие пять лет разрешена иммиграция по десять тысяч евреев ежегодно, в общей сложности 75 тысяч человек. Дальнейшее же увеличение иммиграционных квот станет зависеть от арабского согласия (которого наверняка не будет). 95% земли Палестины будет запрещено продавать евреям по причине естественного прироста арабского населения.
В сущности, это был полный отказ от прежних обязательств как раз на пороге Второй мировой войны, когда уже началось массовое бегство евреев из Европы. И реакция на это предательство возможна была вполне естественная — детская: ах, вы нас обманули, так мы вам тоже будем пакостить, сколько сумеем. Но коварные сионисты действовали по-взрослому: ах, вы нас обманули — так мы вас используем. Тоже в той мере, в какой сумеем. Они и Сталина сумели использовать, поманив его морковкой еврейского социализма, — стало быть, союзнического, если исходить из идеологии. Но сионисты поставили на реальное соотношение сил, то есть на Америку. И пока вроде бы не проиграли.
Проиграли советские евреи, которым пришлось расплачиваться за «предательство» своих соплеменников, хотя во взрослом мире большой политики такой категории, как предательство, просто не существует: там никто никому ничего не обязан. Но вот о своих советских «братьях» сионисты вроде бы должны были позаботиться, ясно же было, что Сталин им так этого не спустит. Но создание собственного государства для сионистов было важнее.
Жаботинский считал даже, что и от классовой борьбы нужно временно отказаться во имя национального единства, за что левые коллеги честили его Владимиром Гитлером и просто «дуче».
Левые сионисты, конечно, тоже стремились к созданию еврейского национального государства, но, кажется, верили и в возможное единство всего человеческого рода. В ХIХ веке в это верили многие: когда евреи выйдут из гетто и войдут в семью просвещенных народов, национальная рознь отпадет сама собой. А вот Жаботинский в своем романе «Самсон назорей» совсем иначе изобразил чувства еврея, пытающегося выйти из гетто, чтобы сделаться своим в более высококультурном и могущественном обществе: неотесанные евреи в романе приехали к изысканным филистимлянам на некую «декаду дружбы», питая к хозяевам смешанные чувства полузависти-полувосхищения, а уехали, исполненные беспримесной враждой. Подобное произошло и в реальности, когда самая энергичная, одаренная и честолюбивая часть еврейской молодежи попыталась выйти из гетто в блистающий мир: их приняли с объятиями, не настолько широко распростертыми, как им грезилось…
В последние годы обитателями некоего гетто на обочине «цивилизованного мира» начинают ощущать себя уже не евреи, а русские. При этом намечаются ровно те же способы разорвать унизительную границу, которая болезненно ощущается даже в тех случаях, когда существует исключительно в воображении. Первый способ — перешагнуть границу, сделаться большими западниками, чем президент американский. Второй — объявить границу несуществующей: все мы дети единого человечества, безгранично преданного общечеловеческим ценностям. Третий — провозгласить свое гетто истинным центром мира, впасть в экзальтированное почвенничество. И четвертый, самый опасный, — попытаться разрушить тот клуб, куда тебя не пускают. Поэтому идеи Жаботинского для сегодняшней России как нельзя более актуальны. Не враждовать и не угождать владыкам мира, а искать общие интересы в борьбе против общих вызовов, выбирать западный путь развития не в угоду политической моде, а из соображений вполне рациональных и даже эгоистических — этот путь сионизма Россия вполне бы могла избрать в качестве пресловутого «третьего пути».
Когда сионистские романтики заговорили о некоем еврейском евразийстве, о государстве, соединяющем черты Запада и Востока, Жаботинский дал отпор: какие еще черты Востока — угнетение женщины, отсутствие демократии, образование под контролем клерикалов?..
Жаботинский не был тупым националистом. На склоне своих лет он признал конечной целью своей деятельности не просто создание еврейского независимого государства, а «то, во имя чего, в сущности, существуют великие нации — создание национальной культуры, которая будет излучать свой свет на весь мир».
Ощущает ли сегодняшний мир на себе этот свет? Не было ли еврейство в рассеянии более уникальным и «светоносным» культурным явлением, нежели еврейство «нормализованное»? Этот вопрос задают себе многие, но я думаю, что суперуспешное участие евреев в культурной жизни Запада было одновременным движением к ассимиляции, и когда Жаботинского спрашивали, почему он хочет сделать государственным языком в будущем Израиле не полумеждународный английский, а мертвый иврит, он отвечал: «Потому».
Гетто было бедным и унизительным, но оно ограждало от ассимиляции, да и просто от сравнения себя с более успешным миром. Сегодня у нас снова хватает охотников вернуться в советское гетто, да и на Западе очень многих это возвращение вполне устроило. Изолирующая железная стена уже начинает казаться наилучшим выходом для многих и по ту, и по другую ее сторону: уж лучше совсем не ходить друг к другу в гости, если всякая попытка дружить заканчивается скандалом. Плохо здесь только одно: всякое гетто является источником фанатизма и социального прожектерства.
Что мы в последние годы и наблюдаем.
Но железную стену невозможно убрать в одностороннем порядке…
Мы, евреи, считал Жаботинский, никогда не будем по-настоящему интересны великим державам в качестве союзников — нас слишком мало. Самое большее, можем оказаться полезны для красивого пропагандистского жеста — символические жесты, понимал Жаботинский, едва ли не важнее реальных дел в нашем мире, всегда воодушевляющемся какими-то фантомами. Поэтому горстка евреев, принимающих участие в Первой мировой войне на стороне Англии против Турции, способна подтолкнуть Англию принять декларацию о некотором праве евреев на турецкую Палестину. Жаботинский и сформировал еврейский легион в составе армии Великобритании, 2 ноября 1917 года расплатившейся с сионистами Декларацией Бальфура: «Правительство Его Величества с одобрением рассматривает вопрос о создании в Палестине национального очага для еврейского народа и приложит все усилия для содействия достижению этой цели; при этом ясно подразумевается, что не должно производиться никаких действий, которые могли бы нарушить гражданские и религиозные права существующих нееврейских общин в Палестине или же права и политический статус, которыми пользуются евреи в любой другой стране».
«Не должно производиться никаких действий, которые могли бы нарушить» — при желании эта оговорка была способна отменить все, ибо не существует действий, которые бы чего-либо не нарушали. Да и Ллойд Джордж тогда же откровенно разъяснил, что Декларация Бальфура является не актом милосердия, но сделкой в обмен на «поддержку евреями всего мира дела союзников». А впоследствии довольно многие английские шишки и вовсе пытались отменить ее: в 1939 году в «Белой книге» британского правительства было пропечатано, что «поддержка создания еврейского государства в Палестине не является частью его внешней политики». А дальше шел перечень ограничений, практически перечеркивающих создание «национального очага»: это будет единое двунациональное государство евреев и арабов, на первом этапе иммиграция составит 25 тысяч человек, а в дальнейшие пять лет разрешена иммиграция по десять тысяч евреев ежегодно, в общей сложности 75 тысяч человек. Дальнейшее же увеличение иммиграционных квот станет зависеть от арабского согласия (которого наверняка не будет). 95% земли Палестины будет запрещено продавать евреям по причине естественного прироста арабского населения.
В сущности, это был полный отказ от прежних обязательств как раз на пороге Второй мировой войны, когда уже началось массовое бегство евреев из Европы. И реакция на это предательство возможна была вполне естественная — детская: ах, вы нас обманули, так мы вам тоже будем пакостить, сколько сумеем. Но коварные сионисты действовали по-взрослому: ах, вы нас обманули — так мы вас используем. Тоже в той мере, в какой сумеем. Они и Сталина сумели использовать, поманив его морковкой еврейского социализма, — стало быть, союзнического, если исходить из идеологии. Но сионисты поставили на реальное соотношение сил, то есть на Америку. И пока вроде бы не проиграли.
Проиграли советские евреи, которым пришлось расплачиваться за «предательство» своих соплеменников, хотя во взрослом мире большой политики такой категории, как предательство, просто не существует: там никто никому ничего не обязан. Но вот о своих советских «братьях» сионисты вроде бы должны были позаботиться, ясно же было, что Сталин им так этого не спустит. Но создание собственного государства для сионистов было важнее.
Жаботинский считал даже, что и от классовой борьбы нужно временно отказаться во имя национального единства, за что левые коллеги честили его Владимиром Гитлером и просто «дуче».
Левые сионисты, конечно, тоже стремились к созданию еврейского национального государства, но, кажется, верили и в возможное единство всего человеческого рода. В ХIХ веке в это верили многие: когда евреи выйдут из гетто и войдут в семью просвещенных народов, национальная рознь отпадет сама собой. А вот Жаботинский в своем романе «Самсон назорей» совсем иначе изобразил чувства еврея, пытающегося выйти из гетто, чтобы сделаться своим в более высококультурном и могущественном обществе: неотесанные евреи в романе приехали к изысканным филистимлянам на некую «декаду дружбы», питая к хозяевам смешанные чувства полузависти-полувосхищения, а уехали, исполненные беспримесной враждой. Подобное произошло и в реальности, когда самая энергичная, одаренная и честолюбивая часть еврейской молодежи попыталась выйти из гетто в блистающий мир: их приняли с объятиями, не настолько широко распростертыми, как им грезилось…
В последние годы обитателями некоего гетто на обочине «цивилизованного мира» начинают ощущать себя уже не евреи, а русские. При этом намечаются ровно те же способы разорвать унизительную границу, которая болезненно ощущается даже в тех случаях, когда существует исключительно в воображении. Первый способ — перешагнуть границу, сделаться большими западниками, чем президент американский. Второй — объявить границу несуществующей: все мы дети единого человечества, безгранично преданного общечеловеческим ценностям. Третий — провозгласить свое гетто истинным центром мира, впасть в экзальтированное почвенничество. И четвертый, самый опасный, — попытаться разрушить тот клуб, куда тебя не пускают. Поэтому идеи Жаботинского для сегодняшней России как нельзя более актуальны. Не враждовать и не угождать владыкам мира, а искать общие интересы в борьбе против общих вызовов, выбирать западный путь развития не в угоду политической моде, а из соображений вполне рациональных и даже эгоистических — этот путь сионизма Россия вполне бы могла избрать в качестве пресловутого «третьего пути».
Когда сионистские романтики заговорили о некоем еврейском евразийстве, о государстве, соединяющем черты Запада и Востока, Жаботинский дал отпор: какие еще черты Востока — угнетение женщины, отсутствие демократии, образование под контролем клерикалов?..
Жаботинский не был тупым националистом. На склоне своих лет он признал конечной целью своей деятельности не просто создание еврейского независимого государства, а «то, во имя чего, в сущности, существуют великие нации — создание национальной культуры, которая будет излучать свой свет на весь мир».
Ощущает ли сегодняшний мир на себе этот свет? Не было ли еврейство в рассеянии более уникальным и «светоносным» культурным явлением, нежели еврейство «нормализованное»? Этот вопрос задают себе многие, но я думаю, что суперуспешное участие евреев в культурной жизни Запада было одновременным движением к ассимиляции, и когда Жаботинского спрашивали, почему он хочет сделать государственным языком в будущем Израиле не полумеждународный английский, а мертвый иврит, он отвечал: «Потому».
Гетто было бедным и унизительным, но оно ограждало от ассимиляции, да и просто от сравнения себя с более успешным миром. Сегодня у нас снова хватает охотников вернуться в советское гетто, да и на Западе очень многих это возвращение вполне устроило. Изолирующая железная стена уже начинает казаться наилучшим выходом для многих и по ту, и по другую ее сторону: уж лучше совсем не ходить друг к другу в гости, если всякая попытка дружить заканчивается скандалом. Плохо здесь только одно: всякое гетто является источником фанатизма и социального прожектерства.
Что мы в последние годы и наблюдаем.
Но железную стену невозможно убрать в одностороннем порядке…
«Новая газета», №121, 30 октября 2017 года