Дмитрий Быков // «Ulitsa», №2, 1996 год

Время от времени включая телевизор, поражаешься скорости, с которой слово «простой» возвращает себе позитивный, одобрительный смысл. Во дни моего детства бытовала песенка про простого советского парня, который одевается в простом валютном магазине, ест простую икру, а все потому, что тесть его — простой советский генсек. Герой не мог быть сложен. Прекрасная ясность нимбом осеняла его вихрастую голову, полную простых, как мычание, мыслей.

Сегодня телезрителю старательно навязывается образ несложного человека — «как вы и я, совсем такого же». Это вещь объяснимая зритель долго голодал в самом буквальном смысле слова и при этом объедался лаковыми цветными картинками из жизни нуворишествующего бомонда. Тогда же у этого бомонда появились свои эстеты — так называемые стилисты. Большинство из них светились в ночных клубах, представляя авангардную моду. Достаточно широко проникали они и в телевидение. В рекламе возобладал образ «нового русского»: молодого человека — реже девушки — в иезуитски-тонких очках, с широкой и несколько смущенной улыбкой, в красном пиджаке или строгой деловой юбке. Всем своим видом молодой человек/девушка выражали крайнюю деловитость. Таков был вначале рекламный, а затем и телесериальный образ потребителя новых благ, вершителя новых дел, обладателя пластиковой карточки и прочая. Этому типажу не были чужды благие порывы — так, например, в рекламе газеты «Сегодня» он набрасывал свой пиджак на плечи статуи, полагая, видимо, что последняя мерзнет. Он так трепетно — или так буквально — воспринимал искусство.

Ещё Набоков заметил, что смена рекламного, карикатурного или фельетонного типажа — одним словом, героя массового сознания — обозначает смену государственной установки, вообще слом времен. После того, как телезритель был обкормлен репортажами с презентаций, хроникой жизни хорошо кушающих людей, после того, как он насмотрелся на сатириков, произносящих тосты, и пародистов, говорящих о политике опять-таки над поросенком, — народу решили предложить образ более родной. А именно — своих, простых. Самое смешное, что занимаются этим те же самые люди, которые некогда определяли стиль бомонда.

Характерный пример: генеральным продюсером Общественного российского телевидения стал Константин Эрнст. Это фигура знаковая для нашего времени — во всяком случае, значимая. Ныне Эрнст обладает практически неограниченными полномочиями на первом канале российского телевидения, который, по сути дела, приватизирован господами Березовским (концерн «Логоваз») и Лисовским (реклама и шоу-бизнес). Когда-то Эрнст начинал совсем с другого: биолог по образованию, он всегда мечтал о кино и получил, наконец, право делать собственную программу о любимом виде искусства. Сначала программа «Матадор» выходила под эгидой «ВИДа», затем пустилась в вольное плавание. Эрнст считался одним из самых эстетствующих эстетов на тогдашнем телевидении. Эстетизм его заключатся в том, что появлялся он весь в черном (никогда в белом!) и говорил всегда со значением (никогда с улыбкой). Кроме того, Эрнст с командой бывал весьма изобретателем по части всякою рода эффектов: то студия декорировалась а-ля хижина в джунглях — когда речь шла о шедевре Копполы «Апокалипсис», то изображение проступало медленно, как в «Полароиде»... На мой вкус, все это было довольно мило, но и только: в своих трактовках Эрнст был либо примитивен, либо субъективен. Между тем на безрыбье программа «Матадор» действительно выделялась неким эстетством — при весьма банальном содержании она хорошо делалась. Эрнст был превознесен молодой критикой, решившей сделать из него культовую фигуру — что опять-таки весьма естественно: других культовых фигур не наблюдалось.

Чем же диктовался выбор Березовского и Лисовского, пригласивших на должность генерального продюсера именно Эрнста, последовательного эстета? Попробую объяснить. Есть эстет и эстет. Всякий последовательный сторонник искусства для искусства, всякий истинный эстет рано или поздно вступает в конфликт с любыми властями: он понимает, что власть некрасива. Примеров известно множество — от Оскара Уайльда и Владимира Набокова до Андрея Синявского, который вечно со всеми не в ладах. Но в сегодняшней России под эстетизмом понимают именно узкое и буквальное «умение делать красиво» — не более. Вот почему наши доморощенные эстеты, любители красоты, стилисты, гурманы и прочая так охотно идут в обслугу либо к богатым, либо к облеченным властью. Стилисты почувствовали, что несколько переборщили со своими лаковыми картинками из жизни элит и богем: они поспешно развернулись лицом к народу.

На телевидении времен Лисовского и Эрнста это выражается прежде всего в том, что изменился сам рекламный образ потребителя. Надолго отказавшись от рекламы вообще и тем желая понравиться публике, ОРТ, наконец, вернулось к рекламе и запустило обильную серию «Мост-банка», заставляющую вспомнить о героях набоковского «Bend sinister». В этом романе речь шла о супружеской чете Этермонов — идеальных обывателей, фамилия которых переводится с вымышленного языка как Заурядовы. Семейство Заурядовых пользуется простыми радостями жизни, поздравляет начальство, похрюкивает на диване, кушает увкуснюсенькое — и эта-то простота, эта-то типичность и обывательская заурядность парочки обеспечивает ей всеобщую любовь. Именно с Этермонов начинается в придуманной Набоковым стране торжество учения о всеобщем равенстве — учения, называемого эквилизмом и вскоре приводящего страну к жесточайшей из диктатур. Похоже, к диктатуре обывателя движемся и мы. Идеологами этого движения выступают былые утонченные эстеты — именно в силу своею глубокого имморализма и абсолютной беспринципности.

В рекламе «Моста» нам предлагают восхищаться клишированным обывателем, который забивает вечного «козла» — о, возвращение домино во дворы! — или полирует свою машину до полного блеска, а то строит дачу или, как образцовый семьянин, за едой целует женушку. Положительные «простые» типажи все чаще и шире проникают в ток-шоу: там давно не видно интеллектуалов, а слово охотнее всего предоставляют именно человеку толпы. Если бы все это давало зрителю возможность самоидентификации, подобный подход можно было бы только приветствовать — но, увы, ни о какой самоидентификации речи не идет: нам предлагают клише и к этому клише пытаются свести нашу жизнь. Все чаще мы видим философствующего обывателя, который полагает, что его истории кому-то интересны. Все неотличимее становятся персонажи и их проблемы — даже если мы смотрим сравнительно интеллектуальные программы на различных телевизионных каналах. Зрителю навязывают образ весьма среднего человека с простейшим набором эмоций. Эта крайность едва ли не хуже прежней: раньше нам изображали «образ прекрасной и недоступной жизни» (неумелое и вымученное веселье «новых русских», услужливые лица приглашенных ими музыкантов, натужную деловитость рекламных персонажей и их вечную спешку неизвестно куда). Теперь мы видим жизнь слишком доступную: наваристый борщ, тренировочные штаны, исполнение краснолицыми гостями свадебных песен на стандартном русско-советском торжестве... Именно свадьбу избрала для своего рекламного ролика фирма «Торгоград»: с доброй улыбкой изображают авторы ролика простых советских людей, очень красных от выпитого и съеденного, падающих лицом в салаты и поющих что-то о Родине.

Вообще надо заметить, что ностальгия пронизывает все программы нынешнего ТВ. Никто не станет упрекать людей, тоскующих по своей молодости, даже если эта молодость пришлась на тоталитарные времена, но по меньшей мере недальновидно объявлять эту ностальгию всеобщей. У всякого телезрителя создается впечатление, что страна дружно тоскует по «Голубым огонькам» с их передовиками и доярками, заученно поздравляющими советский народ между военными и гражданскими ансамблями песни и пляски. Такие солидные сиделища перед антуражным шампанским вновь входят в моду. Иронии вообще почти не наблюдается, зато выплывает множество полузабытых персонажей. Пик второй славы переживают актеры, активно светившиеся в уютно-застойных семидесятых: именно на них делают ставку большинство политиков, призывающих в свои блоки ради рекламы того или иного деятеля культуры. Песни прежних лет. фильмы двадцатилетней давности — все это переполняет современный телеэкран при том, что самое позднее время отводится под подарки «эстетам» — например, под фильм Ларса Триерса «Европа» или пол шедевр Питера Уира «Пикник у висячей скалы».

Телезрителю вновь усиленно внушают, что он средний, обычный, заурядный и что это — наиболее достойное человека состояние. Перепад занятный, тем более симптоматичный, что он лишний раз подтверждает на современном отечественном телевидении все может быть только фальшиво. Глубоко фальшив и этически небезупречен образ «красивой жизни», навязываемый нищей стране; но того фальшивей и бездарней образ простого человека, с котором откровенно заигрывает человек непростой, за его счет разбогатевший. Ни для кого не секрет — об этом многократно говорили наиболее влиятельные телеперсоны перестроечных времен — что первый канал «Останкино» приватизирован сегодня людьми, имеющими криминальный капитал. Эти люди пытаются примирить с собою остальных. У них заниженные представления об интеллекте масс — им кажется, что стоит ублажить пенсионеров повтором телефильма, а средний возраст — дубоватой телеигрой, как публика тотчас полюбит своих новых хозяев. Интеллектуальные программы решительным обратом потеснены, хотя аудитория с удовольствием смотрит серьезные ток-шоу или умное кино, не говоря уж о программах, посвященных настоящей музыке; но основным жанром становится игра, и игру эту ведут со зрителем по самым дешевым правилам.

Я не говорю уже о том, что количество латиноамериканских телесериалов на всех каналах давно перевалило за два десятка — кому-то кажется, что народу только это и нужно. Между тем съемки всех отечественных телесериалов приостанавливаются раз за разом: нет денег. Допустим даже, что зрителя устраивают бесконечные истории девушек из народа, упорно оберегающих свою невинность от приставаний влюбленных богачей; но мало ли кого что устраивает. Если ребенку по первой просьбе давать соску, он будет просить ее до старости.

Сегодняшнее телевидение переживает страшный дефицит новых форм. Ни эксперимента, ни оригинальной концепции здесь нет давно. Если прежде телевизионщикам внушалось, что они должны пропагандировать образ жизни «верхних десяти тысяч» — сегодня от них требуется только одно: быть понятными. И они стараются. И преподносят зрителю образ торжествующей заурядности — в то время, как за последние десять лет наш зритель повзрослел на добрый век и стал понимать о себе и мире куда больше, чем любой стилист и эстет.

Простота хуже воровства, говорят в России. Но простота, замешанная на воровстве, — противнее всего.

From time to time, turning on my television, I am amazed how quickly the word «simple» is reclaiming its positive meaning of approval. During my childhood there was a ditty about a simple Soviet guy who wears clothes from a simple hard-currency store and eats simple caviar — all because his father-in-law is a simple Soviet General Secretary. A hero could not be complex. Beautiful simplicity was visited like a halo upon his tousled head full of thoughts as simple as the moo of a cow.

Today the image of an uncomplicated person «just like you and me» is being painstakingly force-fed to the television viewer. This is easy to explain: For a long time audience members went hungry, in the most literal sense of the word, while gorging themselves on glossy color pictures from the life and times of the nouveau-riche Russian jet set. It was at that same time that the jet set acquired its own aesthetic gurus, the so-called «stylemakers.» The majority of them glistened in night clubs, representing avant-garde fashion. They also made fairly wide inroads into television. The image of the «New Russian» became prevalent in advertising: a young man (much less frequently a young woman) in Jesuit-thin eyeglasses, with a broad and slightly bashful smile, in a fine jacket (or a severe business skirt). The entire appearance of the young people exuded «strictly business.» This was at first in advertising and then became the television image of the consumers of new goods, the doers of new deeds, the possessors of the plastic cards and other high honors. Kindly movements of the soul were not alien to these specimens, e.g., in a commercial for Today newspaper, one threw his jacket over the shoulders of a statue in the park, believing, evidently, that the latter was chilly. That is how heartfelt (or how literal) his perception of art was.

Nabokov observed that when an advertisement, cartoon or comic character type — in short, a popular media-image hero — is replaced, it signifies either a change in state directives or some other general break with the past. After television audiences were sated with reports from gala events and with chronicles from the lives of people who ate well, after they had gazed to their hearts’ content at satirists uttering speeches and authors of parodies roasting politics over suckling pig, a decision was made to offer the people an image nearer their hearts — an image of their own, of simple people. The most amusing thing about this is that it was done by the same people who had once defined the jet-set style.

Here's a characteristic example. Konstantin Ernst has become general producer of Russian Public Television (RPTV). His appointment is a sign of the times, or at the very least, significant. Currently, Ernst has practically unlimited authority over Channel One of RPTV, which has been in essence privatized by Messrs. Berezovsky of the Logovaz Co. and Lisovsky of advertising and show business fame. At one time, Ernst started out in a very different direction. A biologist by education, he always loved cinema and finally got a chance to present his own television program about his favorite art. At first, his program, Matador, was aired under the auspices of VID television, but then it struck out on its own. At that time, Ernst was considered one of the most aesthetisizing aesthetes on television. His aestheticism dictated that he always appear clad entirely in black, never in white, and speak always with gravity, never with a smile. Besides that, Ernst and his team were always very inventive with special effects. His studio was decorated à la hut-in-the-jungle when the show was about Coppola’s masterpiece, Apocalypse Now. In another show, the image developed slowly, as in a Polaroid snapshot. For my taste, all this was rather charming, but no more than that. Ernst’s interpretations were either primitive or subjective. Nevertheless, with no competition, Matador actually was somewhat outstanding for its aestheticism. Though very banal in content, it was well-made. Ernst was praised to the skies by nascent television critics, who decided to turn him into a cult figure, again a quite natural decision since there were no other cult figures on the horizon.

What, then, dictated Berezovsky and Lisovsky’s choice when they invited Ernst, a loyal aesthete, to fill the position of general producer? Let me try to explain. There are aesthetes, and there are aesthetes. Any loyal proponent of ars gratia artis, every true aesthete, sooner or later enters into conflict with whatever authorities there are. He understands that power is not pretty. A multitude of examples supports this, from Oscar Wilde and Vladimir Nabokov to Andrei Sinyavsky, who never gets along with anyone. But in today's Russia what is understood as aestheticism is the narrow and literal, «knowing how to make stuff pretty,» and nothing more. This is why our homespun aesthetes, lovers of beauty, style mavens, gourmet connoisseurs and other cultural nobility so willingly go into the service of either the rich or those possessed of power.

The style mavens felt that they had somewhat overdone it with their glossy pictures from the lives of the elite and the bohemians. They abruptly made a turn about to face the people.

On Lisovsky-and-Ernst-era television, this was expressed firs and foremost by a change in the image of the consumer in advertising. After having aired no commercials for a long time in hopes of pleasing the public. RPTV finally returned to advertising and launched a copious series of «Most-Bank» ads, bringing to mind characters from Nabokov’s Bend Sinister. This novel features a married couple by the name of Etermon, ideal representatives of the middle class, whose last name translates from an invented language as Everyman. The Everyman family enjoys the simple pleasures of life. They congratulate their bosses on the appropriate occasions, contentedly oink on the couch, eat ohso-delicious meals, this being simple and typical, the middle-of-the-road commonplace quality of this sweet couple, and it earns them universal love.

It is precisely with the Etermons that a triumphant doctrine of general equality begins. It is named Ekwalism and soon leads the country invented by Nabokov to the cruelest of all dictatorships. It begins to look a lot as if we too air moving toward a dictatorship of the average man. The former refined aesthetes act as ideologues of this movement, precisely because they are deeply amoral and absolutely unprincipled. The Most-Bank commercial suggests that we venerate a cliché, a middle-class character who is always playing dominos or polishing his car to a mind-boggling sheen or building his summer cottage or, as an exemplars family man, kissing his little wifesy at mealtime.

Positive, «simple» types of people are more and more frequently and more and more broadly finding their way onto talk shows. We haven’t seen intellectuals on them for quite a while, and the hosts more and more willingly turn over the podium to a man from the crowd. This approach would be welcome if all this gave the audience an opportunity to find an identity for itself, but, alas, this is not about self-identification at all. They offer us a cliché and encourage us to reduce our lives to it. More and more frequently we see a philosophizing person from the middle-class who believes someone is interested in his stories.

Persons and their problems become harder and harder to tell apart, even if we watch somewhat intellectual programming on different television channels. Middle-of-the-road human beings with the most ordinary collection of emotions are being foisted on the audience. This humble extreme is hardly any better than the preceding one when they showed us «an image of the gorgeous and inaccessible life» — the bungling, tortured fun of «New Russians,» the subservient faces of the musicians they’ve invited, the businesslike strain of advertising personalities and their eternal hurry to get no one knows where. Now we watch a life that’s all too accessible: home-made borscht, sweatpants, red-faced guests performing wedding songs at a standard Russian-Soviet celebration. For their commercial the Torgograd Co. chose a wedding. With a gentle smile, the makers of this commercial depict ordinary Soviet people, very red from food and drink, falling face down into salads, and singing something or other about the Motherland.

In general, it is noteworthy that nostalgia permeates all current TV programming. No one will reproach people for pining after their youth, even if that youth was during totalitarian times; but it is short-sighted, if not worse, to declare this nostalgia a general phenomenon. Every member of the television audience gets the impression that the country, in unison, misses the «Blue Light» shows of the 1960s with their labor heroes and milkmaids mouthing studied congratulations to the Soviet people between performances by military and civilian song-and-dance ensembles. The staid social sit-down parties with prop champagne bottles are back in fashion. Irony, in general, is rarely found, but many semi-forgotten characters art floating hack to the surface. Actors who used to actually glow during the cozy period of stagnation in the 1970s are experiencing a second peak of fame. They are considered a best bet by most politicians who want to recruit one or another culture functionary for advertising purposes. The songs of former years, 20-year-old movies — all this fills the contemporary television screen to overflowing at a time when only very late-night programming is reserved for such aesthetic treats as Lars Triers’ film, Europe, or Peter Weir’s masterpiece, Picnic at Hanging Rock.

Members of the audience are again being forcefully hypnotized to believe that they are average, regular, common, and that this is the most dignified state for human beings to be in. This amusing change of levels is particularly symptomatic, since it once again confirms that everything shown on contemporary domestic television can strike only a false note. The image of the «beautiful life» forced upon an impoverished country is deeply false and ethically not irreproachable, but even more false and vapid is the image of an ordinary person, openly manipulated by an extraordinary one who profits from his abuse. It is not a secret from anyone — the most influential television personalities of perestroika times spoke of this more than once — that Ostankino Channel One has become the private property of persons whose wealth is of criminal origins. These people are trying to reconcile the others with themselves. They have a low opinion of the intellectual capacity of the masses. It seems to them that once they soften up pensioners by repeating a made-for-television film, and other adults with a game show for blockheads, the audience will immediately come to love their new masters. Intellectual programs have been decisively pushed out of the way, although audiences used to enjoy watching serious talk shows or intelligent films, to say nothing of programming devoted to serious music; but the game that has become dominant is the game being played with the audience according to the shabbiest rules possible.

I don’t even mention the fact that the number of Latin American soap operas on all channels long ago climbed to more than 20. It seems someone believes this is all people need. Meanwhile, the production of all domestic soap operas comes to a halt again and again for lack of funds. Let’s even assume that the audience is pleased with the interminable stories of girls from ordinary families persistently defending their innocence from the advances of millionaires in love with them, but who cares what pleases whom? If you give a child a pacifier every time it asks for one, it will keep demanding one to a ripe old age.

Today television is experiencing a dreadful deficiency of new forms. It has been a long time since it has seen either an experiment or an original concept. If in the past it was impressed upon television professionals that it was their job to promote the way of life of «the top 10,000.» today the only thing asked of them is to be accessible. And they try. They hand the audience an image of triumphant mediocrity, and this despite the fact that during the last 10 years our audience has matured by a good century and recently has begun to understand much more about itself and the world than any style maven or aesthete.

Russians say that simplicity is worse than stealing. But simplicity cooked in a broth of stealing is the most repulsive of all.