Лилия Бельская // «Русская речь», №1, 2010 год
via 
moby_54_msk
moby_54_mskВерсии и вариации в поэзии Дмитрия Быкова
Для литературы постмодернизма характерны переосмысление и пересмотр классических традиций. Это и обыгрывание известных цитат и сентенций или знакомых сюжетов. Это и варьирование исторических событий и судеб знаменитых людей.
Большим любителем таких игр выступает в своем творчестве — и в прозе, и в стихах — Дмитрий Быков. Так, свою книгу «Последнее время. Стихи. Поэмы. Баллады» (М., 2006) он предваряет стихотворением-эпиграфом «Арион», в котором, опираясь на пушкинский первоисточник, предлагает иронический вариант спасения певца в наши дни: «очухался» он в Крыму, услышал призыв Аквилона проснуться и петь, ибо поэт резонирует «с любой напастью: буря, бунт, разлука», но хочет сначала подлечиться: «Поправлюсь, выпью все кокосы / И плот построю к сентябрю».
Три первых раздела сборника начинаются «Вариациями». В первой из них «смутная душа» ребенка выбирает: быть или не быть? Она предчувствует «грядущие обиды и раны», разглядывает на киноэкране безликие тела, представляя их возможные воплощения; а в школьные годы ей может присниться менделеевская таблица («Вариация — 1», 1995, 2001). Во второй вариации творится сказка о домашней кошке, «выгнанной на мороз», в сопоставлении с собственной долей в «бардаке чумном» («Вариация — 2», 1994, 1998). В третьей — сравниваются поэт-романтик, «ратоборец, рыцарь, первопроходец» и сегодняшний «Орфей — две тыщи», хитрец, раб и гад, текучий, как вода или ртуть, клейменный презреньем и позором, «непростой продукт несвоей эпохи» и «заложник чужой вины», которому суждено испытать «пожизненную пытку» — «меж раскаленным Джезказганом и выжженной Карагандой» («Вариация — 3», 1999). Возможно, Быков отталкивался от пастернаковских «Вариаций», показывая, какие кошмары и муки, какая деградация ожидают романтического певца, поэзия которого, по Пастернаку, была равновелика самой природе — «свободная стихия стиха» и природная стихия, черновик пушкинского «Пророка» и рассвет над Гангом («Вариации (1-6)», 1918).
Уже заглавия и зачины стихотворных произведений Д. Быкова свидетельствуют об его интересе к жанру фэнтези, к воображаемым ситуациям и предполагаемым обстоятельствам, ко всякого рода предсказаниям: «Фантазия на темы русской классики» и «Версия», «Футурологическое» и «Эсхатологическое», «Приснилась война мировая...» и «Снился мне сон, будто все вы, любимые мною...», «Когда бороться с собой устал покинутый Гумилев...» и «Намечтал же себе Пастернак...», «Если б молодость знала и старость могла...» и «Что-нибудь следует делать со смертью...».
Простейшим случаем поэтической фантазии является переработка чужих творений. И Быков пишет продолжение крыловской басни «Стрекоза и Муравей»: «Да, подлый муравей, пойду и попляшу <...> Смотри, уродина, на мой прощальный танец». Такие, как она, не годны к работе и борьбе, умеют лишь просить приюта и гордо «подыхать». Но, оказавшись после смерти в раю, Муравей будет завидовать Стрекозе и проситься в ее «кружок», а она ответит: «Дружок! Пойди-ка поработай!» («Басня», 2002).
По-иному поступает поэт со сказкой Андерсена «Свинопас» в «Стихах о принцессе и свинопасе», намечая три пути супружеской жизни этой пары: не вынеся низкого быта и свиного духа мужа-пьяницы (настоящего, а не переодетого свинопаса), принцесса вернется к принцу; свинопас разбогатеет и выбьется в люди, а его жена станет служить у него приказчиком; принцесса постепенно освинеет и будет хрюкать в ответ на почесывания муженька. Читатель волен выбрать любой вариант.
А что если вернуть в рай Адама? Ну, не насовсем, а в отпуск. Что он почувствует? Как поведет себя? Вот он гуляет по садам, пробует фрукты, может надкусить даже яблоко познанья, припоминает забытые названия и слова — и говорит с Богом не только о скотине. А Ева спит, отдыхая от родов. Потом они возвращаются обратно — убирать дом, готовиться к холодам, пахать и сеять, таскать тяжести и ставить заплатки на одежду. «Но знать, что где-то есть. / Все там же. Где-нибудь. / Меж Тигром и Евфратом» («Адам вернется в рай», 1994).
Можно пофантазировать на темы русской литературы, вообразить себя влюбленным в соседскую барышню, видя в ее отце второго Троекурова, и уговаривать ее на побег из родительского дома и на венчание («Фантазия на темы русской классики», 1988).
А можно помечтать о семейном счастье литературных героев: Печорин женится на Вере, Грушницкий на Мери. Но, увы! «судьба тяжела, как свобода, беспомощна, как инвалид», и «любовь переходной эпохи бежит от кольца и венца». Остается только молиться, чтобы время вошло в свою колею, люди разбились на пары, и «Левин, смиряя гордыню свою, женился на Китти».
О Боже, мы все бы снесли,
Когда бы на Севере диком
Прекрасные пальмы росли!
Но Печорин едет в Персию умирать, а мы грустим о своих половинках, «покамест на наших руинах не вырастет новый Толстой» («Семейное счастье», 1995). Перемешав лермонтовских и толстовских персонажей, автор задумывается и о своем одиночестве, полушутливо горюя о невозможности сочетать несочетаемое: «Когда бы меж листьев чинары / Укрылся дубовый листок».
Называя себя «всеядным», «амбивалентным» и даже «пустотой», которая вбирает в себя все («Кольцо»), поэт легко представляет себя в разных эпохах и обличьях: «Я в Риме был бы раб, бесправен и раздет», «Представим, что мы в этом замке живем», «Я знал, что меня приведут на тот окончательный суд», «Я сошел бы московским Орфеем в кольцевой, концентрический ад», «Когда бы я был царь царей (А не запуганный еврей)», «Хотел бы я любви такой Ассоли». Он готов сыграть и роль обманутого мужа, сидящего в кустах («Баллада о кустах»), или шута, живущего нараспашку, и потратить годы «на блуд, на труд, на брак, на бред» («Шестая баллада»), и в душе его уживаются две личины, словно он «ангел ада» («Четвертая баллада»).
Поэтическое кредо Дмитрия Быкова: «О двойственность! О адский дар поэта / За тем и этим видеть правоту...» («Утреннее размышление о Божием Величестве»). К примеру, в драматической балладе «Пьеса» сталкиваются суждения четырех персонажей — мужа, жены, их друга и автора, и каждый убежден в своей правоте, но роковым образом просчитывается, так как чего-то не учитывает в своих рассуждениях и выводах.
Отметим, что, избегая нравоучений и назиданий, не стремясь к четким и определенным умозаключениям, Быков насыщает свою поэтическую речь условными и вопросительными конструкциями, глаголами сослагательного наклонения и будущего времени: «Когда-нибудь потом я вспомню все, что надо. / Потом, когда проснусь. Но я проснусь не здесь» («Душа под счастьем спит...»), «А ежели судьба мне чем платила, / То лучше бы она была должна» («Я не был в жизни счастлив ни минуты»), «Как если б кто-то по копейке / Твои надежды отбирал...» («Вариация — 3»). Бывает, что все произведение строится на предположительной или вопросительной интонации. В маленькой поэме «Черная речка» (1991) судьба поэта представлена от первого лица и в гипотетическом плане — «если я не схожу с ума, то, значит, уже сошел», «если мне когда и везло», «я бы и рад без тебя не мочь». «Если мне, на беду мою, / Выпадет умереть — / То я обнаружу даже в раю / Место, где погореть». А в стихотворении «Когда я вернусь назад...» (1999) автор вспоминает другую трагическую судьбу — Александра Галича и его песню «Когда я вернусь», но мечтает не о возвращении на родину, а воображает свое воскрешение из мертвых.
О Боже, когда назад, сожженный, вернусь из ада,
Мне будет повсюду ад! Мне будет уже не надо!
Мне надо теперь, сейчас: укрой меня, затаи!
Но я потеряю вас, несчастные вы мои.
«Допущения» и «предположения» лежат и в основе стихотворения «...и если даже — я допускаю...» (1987), в котором шесть раз повторяется начальное «и если даже». Что же допускается? Что героя отправят на Северный полюс и поселят во дворце вместе с гаремом, а героиня окажется на экваторе, в окружении принцев крови. Все равно влюбленные побегут навстречу друг другу и встретятся «ровно посередине» — «А это как раз и будет Москва!». А «Монолог с ремаркой» (1990) переполнен вопросительными фразами: «Мир, тобой неосвещенный, / Как-то вынести смогу?», «...Как я буду в нем тогда?», «Ангел мой, мое дыханье, / Как ты будешь без меня?», «Как мне с этим расставаньем, / С этим холодом в груди?». Подчас произведения обрываются неразрешимыми и безответными вопросами: «Воистину — все хорошо, что плохо / Кончается. Иначе с чем сравнишь?» («Блажен, кто белой ночью...»), «Но если все на самом деле так?!» («Все можно объяснить...»), «Какого счастья ждал на свете я?» («Я не был в жизни...»).
Что проще и легче — предсказывать будущее или перекраивать прошлое? Д. Быков охотно делает и то и другое. Объединив в книге «Последнее время» в своеобразный триптих три стихотворения, написанные в разные годы, «Футурологическое» (1989), «Эсхатологическое» (1993) и «Постэсхатологическое» (1995), он повествует в первом об очередном перевороте, когда «Россия встанет на дыбы» и начнется четвертая волна эмиграции, лирический герой останется в своем отечестве и затаится, спрячется, но будет растерзан «российскими стеньками».
Потом припомнят наши строки <…>
В стране безумного народа,
Всегда готового вязать,
Где есть последняя свобода
Свобода это предсказать.
Во второй части триптиха автор припоминает давний вечер на балтийском берегу в компании друзей, когда «Эстония еще не развелась с империей. Кавказ не стал пожаром», а Москва — стрельбищем, но уже мучили «необъяснимые печали», неясные тревоги и предчувствия. В третьей части изображена картина запустения после грядущей катастрофы: «наше место отныне пусто», и «время течет обратно», и будет голый человек на голой земле.
А погружаясь в минувшие времена, Быков то советует Байрону не ездить в Грецию, то размышляет над приснившимся ему тютчевским текстом, то сочувствует покинутому Гумилеву, который отправился в Африку охотиться на львов; то соглашается с мечтой Пастернака о «смерти на подножке трамвая»: «Я не то что боюсь умереть, / А боюсь умереть некрасиво». Современный поэт видит себя в эпохе «упадка декаданса» и военного коммунизма, в эмиграции первой волны («Поэма отъезда», «Воспоминание о маньеризме»): «Не мы ли предрекали, накликали, / Встречали гуннов, гибели алкали / И вместо гуннов вызвали скотов?», «Вспомнили Родину — дикое слово, / Непонятнее всякого "я"».
Пожалуй, самая оригинальная «перелицовка» истории содержится в поэме «Версия» (1993): «Представим, что не вышло. Питер взят / Корниловым (возможен и Юденич). / История повернута назад».
Итак, не состоялась «русская Гоморра: стихию бунта взяли под уздцы». В 1918 году из России бежали большевики, скрылся Ленин, переодевшись в женское платье. А красный террор произойдет в Швейцарии, куда эмигрировали русские революционеры, и там землю раздадут крестьянам и начнут завозить из-за границы часы и сыры. А что станет с русскими писателями? Блока простят за его «12», так как он болен; Маяковский напишет поэму «Хорошо-с», но, мучимый сомнениями, застрелится; Есенин повесится, терзаясь из-за гибели деревни от натиска цивилизации; Гумилев «погибнет за Испанию в 30-х»; Цветаева уедет с мужем во Францию, и во время Второй мировой войны их убьют; умрет и Мандельштам, высланный из России. А Пастернак «уединится в четырех стенах и обратится к вожделенной прозе», но цензура запретит «Доктора Живаго» за порнографию и еврейский вопрос. Из-за зарубежной публикации романа разразится скандал с попытками выгнать Пастернака из страны, но он останется, хотя и окрестят его предателем отчизны. Безвестный сельский математик создаст трехтомник о делах нынешнего режима, за что будет изгнан в Европу, где напишет книгу «Ленин в Цюрихе».
Так преображаются в поэме почти все писательские судьбы. Но наибольшая метаморфоза происходит с Набоковым. «Законы компенсации» не коснутся начинающего стихотворца, он вернется в свое имение и «будет жить в отчизне, где рожден, и сочинять посредственную прозу». Без изгнания и тоски по родине не расцветет талант Набокова, и он растратит жизнь попусту:
В сравнении с кровавою рекой,
С лавиной казней и тюремных сроков,
Что значит он, хотя бы и такой!
Что значит он! Подумаешь, Набоков!
Не правда ли, парадоксальный финал?
Одним из многочисленных быковских «видений» и «сновидений» «Сном о Гоморре» (2005) завершается его сборник. Согласно Библии, древние города в Палестине Содом и Гоморра подверглись суровому Божьему суду и были уничтожены за грехи их жителей, испепелены «серой и огнем». Спасся только праведник Лот с семьей из Содома. А по версии Быкова, и в Гоморре был праведник, но он ненавидел свой город и не хотел его спасти, поэтому решил пожертвовать своей праведностью: «за то, чтоб сгинула Гоморра, не жалко собственной души». И он бросился в омут порока, дойдя до убийства. Но оказалось, что убил он злодея, — и город был спасен. Тогда праведник понял, что надо жить не ненавистью, а любовью. Казалось бы, счастливая концовка сна? Увы! «Теперь я всех люблю, ей-богу! <...> Он таял в этом счастье глупом, а мимо тек гоморрский люд, пиная труп (поскольку трупам давно не удивлялись тут)».
Дочитав книгу Дмитрия Быкова до конца, мы осознаем двойственный смысл ее названия «Последнее время». Это и стихи, сочиненные в последние годы, и о наступлении последних времен в нашем земном существовании. Однако мрачные пророчества поэта не беспросветны. Ведь до сих пор мы не позабыли кроткий учительский пафос и бесполезные напутствия русских классиков XIX столетия. С другой стороны, мы прощаем «Содом словоблудья, раденья, разврата» неразборчивого русского модерна начала XX века. А что ждет нас, наше поколение? Как отнесутся потомки к нам? И Д. Быков пытается снова и снова, пересматривая прошедшее, заглянуть в грядущее: «Какова ж это будет беда, / За которую нас бы простили?»
Цфат, Израиль
Большим любителем таких игр выступает в своем творчестве — и в прозе, и в стихах — Дмитрий Быков. Так, свою книгу «Последнее время. Стихи. Поэмы. Баллады» (М., 2006) он предваряет стихотворением-эпиграфом «Арион», в котором, опираясь на пушкинский первоисточник, предлагает иронический вариант спасения певца в наши дни: «очухался» он в Крыму, услышал призыв Аквилона проснуться и петь, ибо поэт резонирует «с любой напастью: буря, бунт, разлука», но хочет сначала подлечиться: «Поправлюсь, выпью все кокосы / И плот построю к сентябрю».
Три первых раздела сборника начинаются «Вариациями». В первой из них «смутная душа» ребенка выбирает: быть или не быть? Она предчувствует «грядущие обиды и раны», разглядывает на киноэкране безликие тела, представляя их возможные воплощения; а в школьные годы ей может присниться менделеевская таблица («Вариация — 1», 1995, 2001). Во второй вариации творится сказка о домашней кошке, «выгнанной на мороз», в сопоставлении с собственной долей в «бардаке чумном» («Вариация — 2», 1994, 1998). В третьей — сравниваются поэт-романтик, «ратоборец, рыцарь, первопроходец» и сегодняшний «Орфей — две тыщи», хитрец, раб и гад, текучий, как вода или ртуть, клейменный презреньем и позором, «непростой продукт несвоей эпохи» и «заложник чужой вины», которому суждено испытать «пожизненную пытку» — «меж раскаленным Джезказганом и выжженной Карагандой» («Вариация — 3», 1999). Возможно, Быков отталкивался от пастернаковских «Вариаций», показывая, какие кошмары и муки, какая деградация ожидают романтического певца, поэзия которого, по Пастернаку, была равновелика самой природе — «свободная стихия стиха» и природная стихия, черновик пушкинского «Пророка» и рассвет над Гангом («Вариации (1-6)», 1918).
Уже заглавия и зачины стихотворных произведений Д. Быкова свидетельствуют об его интересе к жанру фэнтези, к воображаемым ситуациям и предполагаемым обстоятельствам, ко всякого рода предсказаниям: «Фантазия на темы русской классики» и «Версия», «Футурологическое» и «Эсхатологическое», «Приснилась война мировая...» и «Снился мне сон, будто все вы, любимые мною...», «Когда бороться с собой устал покинутый Гумилев...» и «Намечтал же себе Пастернак...», «Если б молодость знала и старость могла...» и «Что-нибудь следует делать со смертью...».
Простейшим случаем поэтической фантазии является переработка чужих творений. И Быков пишет продолжение крыловской басни «Стрекоза и Муравей»: «Да, подлый муравей, пойду и попляшу <...> Смотри, уродина, на мой прощальный танец». Такие, как она, не годны к работе и борьбе, умеют лишь просить приюта и гордо «подыхать». Но, оказавшись после смерти в раю, Муравей будет завидовать Стрекозе и проситься в ее «кружок», а она ответит: «Дружок! Пойди-ка поработай!» («Басня», 2002).
По-иному поступает поэт со сказкой Андерсена «Свинопас» в «Стихах о принцессе и свинопасе», намечая три пути супружеской жизни этой пары: не вынеся низкого быта и свиного духа мужа-пьяницы (настоящего, а не переодетого свинопаса), принцесса вернется к принцу; свинопас разбогатеет и выбьется в люди, а его жена станет служить у него приказчиком; принцесса постепенно освинеет и будет хрюкать в ответ на почесывания муженька. Читатель волен выбрать любой вариант.
А что если вернуть в рай Адама? Ну, не насовсем, а в отпуск. Что он почувствует? Как поведет себя? Вот он гуляет по садам, пробует фрукты, может надкусить даже яблоко познанья, припоминает забытые названия и слова — и говорит с Богом не только о скотине. А Ева спит, отдыхая от родов. Потом они возвращаются обратно — убирать дом, готовиться к холодам, пахать и сеять, таскать тяжести и ставить заплатки на одежду. «Но знать, что где-то есть. / Все там же. Где-нибудь. / Меж Тигром и Евфратом» («Адам вернется в рай», 1994).
Можно пофантазировать на темы русской литературы, вообразить себя влюбленным в соседскую барышню, видя в ее отце второго Троекурова, и уговаривать ее на побег из родительского дома и на венчание («Фантазия на темы русской классики», 1988).
А можно помечтать о семейном счастье литературных героев: Печорин женится на Вере, Грушницкий на Мери. Но, увы! «судьба тяжела, как свобода, беспомощна, как инвалид», и «любовь переходной эпохи бежит от кольца и венца». Остается только молиться, чтобы время вошло в свою колею, люди разбились на пары, и «Левин, смиряя гордыню свою, женился на Китти».
О Боже, мы все бы снесли,
Когда бы на Севере диком
Прекрасные пальмы росли!
Но Печорин едет в Персию умирать, а мы грустим о своих половинках, «покамест на наших руинах не вырастет новый Толстой» («Семейное счастье», 1995). Перемешав лермонтовских и толстовских персонажей, автор задумывается и о своем одиночестве, полушутливо горюя о невозможности сочетать несочетаемое: «Когда бы меж листьев чинары / Укрылся дубовый листок».
Называя себя «всеядным», «амбивалентным» и даже «пустотой», которая вбирает в себя все («Кольцо»), поэт легко представляет себя в разных эпохах и обличьях: «Я в Риме был бы раб, бесправен и раздет», «Представим, что мы в этом замке живем», «Я знал, что меня приведут на тот окончательный суд», «Я сошел бы московским Орфеем в кольцевой, концентрический ад», «Когда бы я был царь царей (А не запуганный еврей)», «Хотел бы я любви такой Ассоли». Он готов сыграть и роль обманутого мужа, сидящего в кустах («Баллада о кустах»), или шута, живущего нараспашку, и потратить годы «на блуд, на труд, на брак, на бред» («Шестая баллада»), и в душе его уживаются две личины, словно он «ангел ада» («Четвертая баллада»).
Поэтическое кредо Дмитрия Быкова: «О двойственность! О адский дар поэта / За тем и этим видеть правоту...» («Утреннее размышление о Божием Величестве»). К примеру, в драматической балладе «Пьеса» сталкиваются суждения четырех персонажей — мужа, жены, их друга и автора, и каждый убежден в своей правоте, но роковым образом просчитывается, так как чего-то не учитывает в своих рассуждениях и выводах.
Отметим, что, избегая нравоучений и назиданий, не стремясь к четким и определенным умозаключениям, Быков насыщает свою поэтическую речь условными и вопросительными конструкциями, глаголами сослагательного наклонения и будущего времени: «Когда-нибудь потом я вспомню все, что надо. / Потом, когда проснусь. Но я проснусь не здесь» («Душа под счастьем спит...»), «А ежели судьба мне чем платила, / То лучше бы она была должна» («Я не был в жизни счастлив ни минуты»), «Как если б кто-то по копейке / Твои надежды отбирал...» («Вариация — 3»). Бывает, что все произведение строится на предположительной или вопросительной интонации. В маленькой поэме «Черная речка» (1991) судьба поэта представлена от первого лица и в гипотетическом плане — «если я не схожу с ума, то, значит, уже сошел», «если мне когда и везло», «я бы и рад без тебя не мочь». «Если мне, на беду мою, / Выпадет умереть — / То я обнаружу даже в раю / Место, где погореть». А в стихотворении «Когда я вернусь назад...» (1999) автор вспоминает другую трагическую судьбу — Александра Галича и его песню «Когда я вернусь», но мечтает не о возвращении на родину, а воображает свое воскрешение из мертвых.
О Боже, когда назад, сожженный, вернусь из ада,
Мне будет повсюду ад! Мне будет уже не надо!
Мне надо теперь, сейчас: укрой меня, затаи!
Но я потеряю вас, несчастные вы мои.
«Допущения» и «предположения» лежат и в основе стихотворения «...и если даже — я допускаю...» (1987), в котором шесть раз повторяется начальное «и если даже». Что же допускается? Что героя отправят на Северный полюс и поселят во дворце вместе с гаремом, а героиня окажется на экваторе, в окружении принцев крови. Все равно влюбленные побегут навстречу друг другу и встретятся «ровно посередине» — «А это как раз и будет Москва!». А «Монолог с ремаркой» (1990) переполнен вопросительными фразами: «Мир, тобой неосвещенный, / Как-то вынести смогу?», «...Как я буду в нем тогда?», «Ангел мой, мое дыханье, / Как ты будешь без меня?», «Как мне с этим расставаньем, / С этим холодом в груди?». Подчас произведения обрываются неразрешимыми и безответными вопросами: «Воистину — все хорошо, что плохо / Кончается. Иначе с чем сравнишь?» («Блажен, кто белой ночью...»), «Но если все на самом деле так?!» («Все можно объяснить...»), «Какого счастья ждал на свете я?» («Я не был в жизни...»).
Что проще и легче — предсказывать будущее или перекраивать прошлое? Д. Быков охотно делает и то и другое. Объединив в книге «Последнее время» в своеобразный триптих три стихотворения, написанные в разные годы, «Футурологическое» (1989), «Эсхатологическое» (1993) и «Постэсхатологическое» (1995), он повествует в первом об очередном перевороте, когда «Россия встанет на дыбы» и начнется четвертая волна эмиграции, лирический герой останется в своем отечестве и затаится, спрячется, но будет растерзан «российскими стеньками».
Потом припомнят наши строки <…>
В стране безумного народа,
Всегда готового вязать,
Где есть последняя свобода
Свобода это предсказать.
Во второй части триптиха автор припоминает давний вечер на балтийском берегу в компании друзей, когда «Эстония еще не развелась с империей. Кавказ не стал пожаром», а Москва — стрельбищем, но уже мучили «необъяснимые печали», неясные тревоги и предчувствия. В третьей части изображена картина запустения после грядущей катастрофы: «наше место отныне пусто», и «время течет обратно», и будет голый человек на голой земле.
А погружаясь в минувшие времена, Быков то советует Байрону не ездить в Грецию, то размышляет над приснившимся ему тютчевским текстом, то сочувствует покинутому Гумилеву, который отправился в Африку охотиться на львов; то соглашается с мечтой Пастернака о «смерти на подножке трамвая»: «Я не то что боюсь умереть, / А боюсь умереть некрасиво». Современный поэт видит себя в эпохе «упадка декаданса» и военного коммунизма, в эмиграции первой волны («Поэма отъезда», «Воспоминание о маньеризме»): «Не мы ли предрекали, накликали, / Встречали гуннов, гибели алкали / И вместо гуннов вызвали скотов?», «Вспомнили Родину — дикое слово, / Непонятнее всякого "я"».
Пожалуй, самая оригинальная «перелицовка» истории содержится в поэме «Версия» (1993): «Представим, что не вышло. Питер взят / Корниловым (возможен и Юденич). / История повернута назад».
Итак, не состоялась «русская Гоморра: стихию бунта взяли под уздцы». В 1918 году из России бежали большевики, скрылся Ленин, переодевшись в женское платье. А красный террор произойдет в Швейцарии, куда эмигрировали русские революционеры, и там землю раздадут крестьянам и начнут завозить из-за границы часы и сыры. А что станет с русскими писателями? Блока простят за его «12», так как он болен; Маяковский напишет поэму «Хорошо-с», но, мучимый сомнениями, застрелится; Есенин повесится, терзаясь из-за гибели деревни от натиска цивилизации; Гумилев «погибнет за Испанию в 30-х»; Цветаева уедет с мужем во Францию, и во время Второй мировой войны их убьют; умрет и Мандельштам, высланный из России. А Пастернак «уединится в четырех стенах и обратится к вожделенной прозе», но цензура запретит «Доктора Живаго» за порнографию и еврейский вопрос. Из-за зарубежной публикации романа разразится скандал с попытками выгнать Пастернака из страны, но он останется, хотя и окрестят его предателем отчизны. Безвестный сельский математик создаст трехтомник о делах нынешнего режима, за что будет изгнан в Европу, где напишет книгу «Ленин в Цюрихе».
Так преображаются в поэме почти все писательские судьбы. Но наибольшая метаморфоза происходит с Набоковым. «Законы компенсации» не коснутся начинающего стихотворца, он вернется в свое имение и «будет жить в отчизне, где рожден, и сочинять посредственную прозу». Без изгнания и тоски по родине не расцветет талант Набокова, и он растратит жизнь попусту:
В сравнении с кровавою рекой,
С лавиной казней и тюремных сроков,
Что значит он, хотя бы и такой!
Что значит он! Подумаешь, Набоков!
Не правда ли, парадоксальный финал?
Одним из многочисленных быковских «видений» и «сновидений» «Сном о Гоморре» (2005) завершается его сборник. Согласно Библии, древние города в Палестине Содом и Гоморра подверглись суровому Божьему суду и были уничтожены за грехи их жителей, испепелены «серой и огнем». Спасся только праведник Лот с семьей из Содома. А по версии Быкова, и в Гоморре был праведник, но он ненавидел свой город и не хотел его спасти, поэтому решил пожертвовать своей праведностью: «за то, чтоб сгинула Гоморра, не жалко собственной души». И он бросился в омут порока, дойдя до убийства. Но оказалось, что убил он злодея, — и город был спасен. Тогда праведник понял, что надо жить не ненавистью, а любовью. Казалось бы, счастливая концовка сна? Увы! «Теперь я всех люблю, ей-богу! <...> Он таял в этом счастье глупом, а мимо тек гоморрский люд, пиная труп (поскольку трупам давно не удивлялись тут)».
Дочитав книгу Дмитрия Быкова до конца, мы осознаем двойственный смысл ее названия «Последнее время». Это и стихи, сочиненные в последние годы, и о наступлении последних времен в нашем земном существовании. Однако мрачные пророчества поэта не беспросветны. Ведь до сих пор мы не позабыли кроткий учительский пафос и бесполезные напутствия русских классиков XIX столетия. С другой стороны, мы прощаем «Содом словоблудья, раденья, разврата» неразборчивого русского модерна начала XX века. А что ждет нас, наше поколение? Как отнесутся потомки к нам? И Д. Быков пытается снова и снова, пересматривая прошедшее, заглянуть в грядущее: «Какова ж это будет беда, / За которую нас бы простили?»
Цфат, Израиль