?

Log in

No account? Create an account
Дмитрий Львович Быков, писатель
"Хоть он и не сам ведет ЖЖ, но ведь кому-то поручил им заниматься?" (c)
Беседа Дмитрия Быкова с Марией Розановой // «Консерватор», №15, 25 апреля — 1 мая 2003 года 
21st-Nov-2017 10:04 am
berlin
Прогулки с Pозановой

Розанова приехала в Москву и пошла гулять. А я напросился с ней. Розанову любят все. Даже те, кто ненавидит. Ненавидеть ее есть за что — очень хорошо это понимаю, и сама она понимает. «Я умру не от скромности и не от скупости» — ее собственное самонаблюдение. И с рук ей все сходит: вышла замуж за тихого филолога, а замужество оказалось выгодное, прославило ее на весь мир. Филолог-то был Андрей Синявский, по совместительству Абрам Терц. Филолога посадили — ан она и тут не пропала, оказалось, нужно зарабатывать, Розанова стала известным в Москве ювелиром и встретила мужа из лагеря (сумев ускорить его освобождение исключительно настырным и наглым поведением с ГБ) женщиной независимой и богатой. Во Франции, куда Синявские уехали в семьдесят третьем (вслед им полетела деза о завербованности Терца и его жены, документы «конторы» на эту тему опубликованы), на них обрушился вал разнообразных клевет, полемик и обвинений. Да еще и «Прогулки с Пушкиным» вышли — совсем Синявскому стало хорошо. Розанова и тут выкрутилась, затеяв для ответов и споров журнал «Синтаксис», превратившийся в самое веселое филологическое и политическое издание семидесятых-восьмидесятых годов по обе стороны железного занавеса. Книги Андрея Синявского о Розанове, о фольклоре и его ранняя фантастическая проза пленили меня задолго до личного знакомства. Они перевешивают в моих глазах всю его весьма достойную диссидентскую биографию; он героически выламывался из любого контекста и везде умудрялся быть чужим. И жена оказалась ему под стать — розановское обаяние таково, что и ругают-то ее, кажется, с любовью. В худшем случае — с завистью. Хорошо гулять с Розановой. Почти как с Пушкиным. Что называется «мчать, болтая». Обо всем на свете, подчиняясь логике обычной весенней прогулки по центру Москвы.

Подарок от суки Сталина

— Нет, пальто не подавайте. Терпеть не могу. Это пальто никто правильно подавать не умеет, тут рукава нестандартно вшиты. Видите — у меня нестандартны даже рукава. Ну, идемте. Вот это, между прочим, Хлебный переулок. Вот наш дом, наши два окна на первом этаже. Рядом жили еще четыре семьи. Собаку мы выносили гулять на руках и так же вносили обратно, чтобы не оставляла следов. Пол, однако, мыли за троих — за себя и за собаку Осечку. Я вам не рассказывала про него? В «Абраме да Марье» про него будет отдельная глава.

— Да когда будет «Абрам да Марья»? Все, кроме вас, уже написали мемуары о Синявском…

— А я никуда не тороплюсь. Ну так вот, через Осечку мы, между прочим, породнились со Сталиным! У нашего друга Юрия Крестинского была замечательная собака — редчайший золотой спаниель по имени Артем. Мы очень мечтали о таком же. И вот однажды среди бела дня напротив окон Крестинского останавливается черная машина. И он понимает, что его пришли брать. Из машины выходит «голубой полковник» — Крестинский замирает… Да, это действительно к нему. И спрашивают: правда ли, что у вас есть золотой спаниель? Крестинский в ужасе: что могла сделать собака? Но тут выясняется, что собаку просят всего лишь на случку. Потому что есть выдающаяся сука, и ей срочно требуется кавалер. Крестинский, вне себя от счастья, отдает собаку. На прощание его спрашивают: деньгами возьмете или щенком? Потому что случка элитных собак оплачивается. Хозяин, естественно, говорит: щенком. Он сразу прикинул, что нам его подарит. А когда офицер возвращал собачку, он признался, что кавалер понадобился, простите за выражение, для суки Сталина.

— У Сталина был спаниель?

— В числе других подарков на семидесятилетие кто-то заграничный прислал очаровательную сучку. В Кремле она, конечно, не жила — держали в кагебешном военном питомнике. Когда Крестинскому привезли щенка, он отдал его нам, а мы его назвали Иосифом.

— И каждый день били?

— Что вы, мы его обожали. Так вот как раз в эти наши окна лазили к нам гости — соседи не любили поздних визитеров. Тут, в полуподвале, было зарешеченное окно. Гость вставал на решетку, подтягивался и попадал к нам.

Каша для врага народа

— Соседи, я вижу, вас не очень любили.

— Не очень. Друг друга тоже. Кастрюльки в кухне, правда, на замок не запирались (практиковалось и такое на иных кухнях: чтобы никто не плюнул в суп). Но подбавить огонь под соседской сковородкой, чтобы ужин сгорел, — считалось милое дело... А когда Синявского взяли, мне пришлось отсюда переехать. Соседи не могли смириться с тем, что на общей плите готовится манная каша для сына врага народа.

— А почему вам пришлось осваивать ювелирное дело? Писали, что на семьи Синявского и Даниэля интеллигенция регулярно скидывалась…

— А у меня, знаете, есть несчастная способность слышать то, что не предназначено для моих ушей. Так однажды я услышала разговор о том, что они свои трудовые рубли с трудом от себя отрывают, а Розанова разъезжает на такси. И тогда, после очередного взноса, я сказала: спасибо, хватит. В общем, без всякой обиды. Я маниакально независима, брать деньги, собранные кем-то, мне в самом деле не хотелось. Ювелирное дело я знала, моя первая выставка прошла еще до ареста Синявского.

— Это был хороший заработок?

— Я неплохой мастер и получала заказы от многих славных людей — однажды, например, Каверин заказал брошку для своей жены, на юбилей свадьбы. Каверину она понравилась — я очень старалась в благодарность за его книги, которые любила с детства, — и он сделал мне потрясающее признание. Трогательно потупившись и смущаясь, сказал, что никогда не изменял жене. Я выразила ему искреннее восхищение.

— Марья Васильевна! Не вы ли сказали, что «иметь дело с виноватым мужиком гораздо легше»?

— Сказала, да. В этом смысле против мелких измен я ничего не имею… но жить надо с одним человеком. С которым интересно. С которым можешь разговаривать и работать.

— Я прочитал недавно одни околодиссидентские мемуары, из которых явствует, что вся тогдашняя жизнь среднего диссидентствующего интеллигента была каким-то беспрерывным свальным грехом. То есть все со всеми.

— Отчасти это было так… Дело в том, что узок был круг этих революционеров и страшно далеки они от народа. Все происходило более-менее в одной прослойке, в границах одного поколения. Даниэль, например, имел множество романов, но всегда с женщинами своей возрастной категории, потому что с юными дарованиями ему было неинтересно. «У нас нет общих воспоминаний! Они не читали ничего! Надо все объяснять»…

— Ну, не знаю. Мне кажется, что нынешние девушки читали гораздо больше меня.

— Может быть. Но, скорее всего, они не то читали.

Путин и Березовский

— Мы с вами встречаемся в дни, когда все говорят об убийстве Юшенкова. У вас есть своя версия?

— Нет, конечно. Я мало об этом знаю. Но сейчас в России что ни случись, тут же возникают две версии: одна — что это власть, вторая — что Березовский. Все преступники страны могут спать спокойно: что бы они ни сделали, немедленно подумают либо на Путина, либо на Лондон. Даже если речь идет о карманной краже.

— И кто вам больше нравится?

— Власть или Березовский? Оба хуже.

— Ну хорошо. А есть у вас своя позиция в главном вопросе текущей политики — кто взрывал московские дома осенью 1999 года?

— Этого мы никогда не узнаем. Зачем это было нужно чеченцам? Не постигаю. Готова принять любую версию, вплоть до самой чудовищной: я проезжала позавчера мимо Печатников и увидела роскошные башни, выросшие на месте взорванного дома. Вполне могу допустить, что кому-то понадобилось место для элитного строительства.

— Даже так?

— А что вас смущает? Цинизм? Но мы живем во времена действительно запредельного цинизма, такого и при Сталине не бывало. Вы никогда не задумывались о том, для чего Сталину нужны были судебные процессы? Ведь оппозицию можно было просто так, особенно не стесняясь, передушить по ночам. Нет — убийства, хотя бы и массовые, и беззаконные, требовали какого-то оправдания, судебной легитимности. Сегодня в этом отпала всякая нужда — убивают любого, не заботясь о прикрытиях. Никогда человеческая жизнь в России не стоила так дешево, как сейчас.

— Для меня невыносимо было бы жить в стране, президента которой я постоянно подозреваю во всех смертных грехах...

— Не в президенте дело, а в тех, кто за ним стоит. Этого ни вы, ни я тоже никогда не узнаем.

— Если вы говорите о Конторе, то, кажется, она разложилась настолько...

— А вы креститесь, когда вам кажется. (Следует очень интересный и резкий пассаж.)

— Марья Васильевна! Могу я это напечатать?

— Зачем? Не все, о чем мы говорим на прогулке, обязательно публиковать...

— Но это здорово подняло бы нам тираж. Вы редактор, вы меня поймете.

— У вас тираж поднимется, а мне паспорт не продлят.

Иезуитство

— Все-таки у вас совершенно иезуитская логика.

— Бабушка моя говорила мне, еще восьмилетней: «Ты иезуит!» Я тогда не знала, что это такое. Только потом поняла и согласилась.

— Я слышал о вашем плане решения иракского вопроса, тоже довольно циничном…

— Почему циничном? Я просто живу во Франции и знаю, что такое пришельцы из исламского мира. Их число в Европе растет с бешеной скоростью. Сейчас, конечно, иракскую проблему решать поздно — она решена военным путем, чего я не одобряю в принципе. Война, кровопролитие мне не нравятся ни в каком виде. Но есть варианты. Например, если уж радикальный ислам так хочет воевать, вполне можно начать высылать мусульман по месту жительства. Ссориться так ссориться, давайте для начала жить отдельно. Если вам так не нравится Запад и вы хотите его уничтожения, заберите своих пришельцев. Железный занавес. Тот же вариант я предлагала в свое время и с Чечней.

— Вариант хороший, но вряд ли осуществимый.

— В любом случае это более дешево и менее кроваво, чем война.

— Я всегда удивлялся широкому кругу ваших знакомств: люди, которые друг друга терпеть не могут, спокойно встречаются за вашим столом. Вы и Проханову интервью давали, и с демократами дружили — это широта взглядов или просто интерес ко всяким экзотическим людям?

— Я люблю интересных людей, всех хочу понюхать, чтобы знать, в чем там, собственно, дело… Общаться можно с кем угодно, сохраняя, разумеется, свою отдельность. Я никогда ни к кому не примыкаю. Наиболее ненавистный мне вид спорта — гонка за лидером. А разговаривать я считаю необходимым со всеми. Мне ненавистен этот странный принцип русской интеллигенции: «Я с ним на одном поле с…ть не сяду!» А с единомышленником и другом я, значит, должна садиться на одном поле? Очень показательная формула для разрыва отношений: я не стану с тобой с…ть. Предполагается, что собеседник будет смертельно уязвлен. Следовательно, пос…ть вместе — это своего рода клятва в вечной любви? Интересный штрих к характеристике местных альянсов, вы не находите? Нет, я за то, чтобы делать свои дела в отдельном помещении, а не в поле. Не делить эти занятия ни с кем. И при этом общаться со всеми поверх идеологических барьеров.

— И с коммунистами в том числе?

— А что такого ужасного в коммунистах? Я не против коммунистической партии, если она одна из многих. Мы с Синявским возражали против запрета КПСС в 1991 году… И если хотите знать, в девяносто шестом мы оба голосовали за Зюганова.

— Да я знаю.

— А знаете, почему? Потому что повторить он ничего бы не смог. Не повторяется история. Зато в случае его победы внимание всего Запада было бы приковано к России. Все, что происходило тут, оказалось бы под строжайшим контролем. Он был бы связан по рукам и ногам. И беззаконий в стране творилось бы куда меньше, чем при Ельцине.

— С точки зрения прагматической вы, возможно, и правы. Но с точки зрения истории победила бы чудовищная идеология, и это само по себе дало бы повод торжествовать всяким мерзавцам…

— Вы здесь, в России, чрезвычайное значение придаете именно словам и названиям. Ну какой Зюганов коммунист? Бабы еще что-то понимают, потому что имеют дело с кухней, но мужики…

— Кулинария-то тут при чем?

— Объясняю. Допустим, я готовлю суп. Кричу своей подруге Эмке: «Эмс, поедим супа!» Она отказывается: «Я супа не ем». Но она ведь не знает, как я его варю. Я варю овощной суп-пюре, а потом кладу туда, допустим, крабов или мясо. Я зову ее: «Эмка, идем есть крабов под соусом!» На это она всегда готова… Вы все здесь питаетесь не едой, а названиями. Коммунисты для вас — чудовище, а Ельцин — не чудовище…

— И он хорош, но важна ведь победа названия…

— Ничего подобного. Поэтому-то здесь и не получается ничего хорошего.

Два народа

— И не получится?

— В ближайшее время — нет. Будет хуже.

— Почему?

— Потому что Путин — это надолго. И на второй срок, и на третий. Все уже заткнулись — обратите внимание, сегодня вы не напечатаете и половины того, что легко публиковалось два года назад.

— Минуточку. У вас нет ответа на роковой вопрос: почему любая попытка построить законопослушную Россию здесь начинается с репрессий… и ими, в сущности, ограничивается?

— На этот вопрос я уже подробно отвечала в интервью одному местному чудиле, так что придется повторяться. Видите ли, в России два народа. Говорю без шуток, это два совершенно разных этноса. У Чехова в одном рассказе семья обсуждает невестку: как это она могла надеть красный пояс к зеленому платью? Да очень обыкновенно, просто у этого второго народа совершенно другие эстетические предпочтения. Литературные, музыкальные, цветовые, физиологические…

— И почему так получилось?

— Потому что беспрецедентно долго страна была расколота на рабов и хозяев. Все ведь до меня сказано: «Страна рабов, страна господ», и все сверху донизу плохо помыты. Ни в одной стране мира институт торговли людьми не дожил до 1861 года…

— А Штаты?!

— Штаты — другое дело: не своими торговали, не белыми. Торговали неграми, которых за людей не считали, и страшно расплачиваются за это сейчас: тоже ведь, как ни крути, два народа. А в России один православный продавал другого православного; удивляться ли после этого, что в стране две культуры, два народа и что при первой же возможности они рвут друг другу глотки? Поэтому вместо любых реформ и получается взаимное истребление…

Откуп

— Вы прочли «Двести лет вместе»?

— Нет еще. Мне не очень интересно. Об отношении Солженицына к евреям я в общих чертах знаю. Я сама хочу сейчас писать о еврейском вопросе, хотя меня и отговаривают. Почему-то это считается опасным для репутации.

— Но и вы, и Синявский, насколько я знаю, — юдофилы?

— Конечно. Я ведь выросла в Витебске, от населения которого к моменту его освобождения Красной армией — в сорок третьем, кажется, году, — осталось 164 человека. А это был в старину губернский город, потом — областной центр! Евреи составляли там если не три четверти, то по крайней мере больше половины населения. Я ни от кого не слышала там, что еврей — это что-то плохое, мне это пытались объяснить только в Новосибирске, во время эвакуации. А в моем витебском детстве не было никаких евреев, были друзья, с которыми я играла… Только потом я поняла, что моя бабушка, наверное, в душе была антисемиткой, хотя и скрывала это всю жизнь, как стыдную болезнь. Говоря о ком-то из своих еврейских друзей, она всегда добавляла: «Между прочим, прекрасный человек». Ей, видимо, казалось, что определение «еврей» непременно надо уравновесить чем-то хорошим. Ее шокировал третий брак моей матери, вышедшей замуж за моего еврейского отчима... Сама же я никогда не делила своих друзей на евреев и неевреев. Жизнь наша сложилась так, что почти всегда мы находились в плотном еврейском кольце. Лишь иногда — очень редко — я ловила на себе высокомерный взгляд, обозначающий мою принадлежность к низшей расе. Недавно мне случилось обсуждать с Бенедиктом Сарновым одну публикацию в «Вопросах литературы». И я с изумлением обнаружила, что известный московский стукач Сергей Хмельницкий, имевший удовольствие родиться евреем, ему ближе известного лагерника Синявского, имевшего наглость родиться русским. Я не люблю, когда меня и все русское рассматривают с брезгливым высокомерием. Евреи много вытерпели, в том числе от русских. Но страдание никого не делает лучше. И к государству Израиль у меня собственное отношение. В конце позапрошлого века, когда зарождался сионизм, предполагалось, что сионисты будут выкупать земли у палестинцев. Но ни для кого не тайна, что большая часть Израиля — это не выкупленные земли. Палестинцы с них просто выселены. Ради восстановления исторического Израиля. В Москве одно время очень много было айсоров, они были, например, чистильщиками обуви, — но ведь это потомки древних ассирийцев, наследники великого государства! И никто не подумал бы расчистить им место для восстановления великой древней Ассирии. Создавая Израиль, человечество пыталось хоть как-то искупить свою вину за холокост — страшную еврейскую трагедию. На деле же оно не искупало ее, а откупалось. Совсем другое дело...

— Либералы вас, пожалуй, затопчут.

— Пускай. Нам с Синявским не привыкать. Я уже многим сказала: «Вас вытащили из мышиной норы, а меня все-таки купили в игрушечном магазине». В России сейчас много отвратительных либералов и не меньше отвратительных государственников. Получилось так, что сегодня здесь равно отвратительны и представители власти, и ее противники. Это лишний стимул для того, чтобы быть собой: самая благоприятная среда для существования индивидуалиста. А только индивидуалист и интересен.
Comments 
21st-Nov-2017 05:30 pm (UTC)
Очень интересно, спасибо!
This page was loaded Apr 22nd 2019, 8:55 am GMT.