Дмитрий Быков // "Знамя", №10, октябрь 1996 года

Дмитрий Быков
СЕМЕЙНОЕ СЧАСТЬЕ

Письмо

Вот письмо, лежащее на столе.
Заоконный вечер, уютный свет,
И в земной коре, по любой шкале,
Никаких пока возмущений нет.
Не уловит зла ни один эксперт:
Потолок надёжен, порядок твёрд —
Разве что надорванный вкось конверт
Выдаёт невидимый дискомфорт.

Но уже кренится земная ось,
Наклонился пол, дребезжит стекло —
Всё уже поехало, понеслось,
Перестало слушаться, потекло,
Но уже сменился порядок строк,
Захромал размер, загудел циклон,
Словно нежный почерк, по-детски строг,
Сообщает зданию свой наклон,
И уже из почвы, где прелый лист,
Выдирает корни Бирнамский лес
И бредёт под ветреный пересвист
Напролом с ветвями наперевес,
Из морей выхлёстывает вода,
Обнажая трещины котловин,
Впереди великие холода,
Перемена климата, сход лавин,
Обещанья, клятвы трещат по швам,
Ураган распада сбивает с ног, —
Так кровит, расходится старый шрам,
Что, казалось, зажил на вечный срок,

И уже намечен развал семей,
Изменились линии на руке,
Зашаталась мебель, задул Борей,
Зазмеились трещины в потолке,
И порядок — фьють, и привычки — прочь,
И на совесть — тьфу, и в глазах темно,
Потому что их накрывает ночь,
И добром не кончится всё равно.
Этот шквал, казалось, давно утих,
Но теперь гуляет, как жизнь назад,
И в такой пустыне оставит их,
Что в сравненье с нею Сахара — сад.
Вот где им теперь пребывать вовек —
Где кругом обломки чужой судьбы,
Где растут деревья корнями вверх
И лежат поваленные столбы.

Но уже, махнувши на всё рукой,
Неотрывно смотрят они туда,
Где циклон стегает лесок рекой
И мотает на руку провода,
Где любое слово обречено
Расшатать кирпич и согнуть металл,
Где уже не сделаешь ничего,
Потому что он уже прочитал.


* * *

Утешься, я несчастен с ней,
Как ты со мной была когда-то,
Просрочен долг, но тем ясней
И несомненнее отплата.

И я, уставши уличать,
Дежурю на подходе к дому
И отвыкаю замечать
Заметное уже любому.

Что делать! За такой режим
Нам платят с рвением натужным
Не нашим счастьем, а чужим
Несчастьем, вовсе нам не нужным.

Когда неотвратимый суд
Все обстоятельства изучит, —
Не то что мне её вернут:
О нет, её с другим измучат.

Как нам с тобой не повезло!
Здесь воздают — и то не сразу —
По всей программе злом за зло,
Но за добро добром — ни разу.

Она ответит, но не мне,
А той вполне безликой силе,
Что счёт вела любой вине,
Хоть мы об этом не просили.

О, цепь долгов и платежей,
Коловращение, в котором
Один из двух чужих мужей
Невольно станет кредитором!

Она решит, что я дурак,
И бросится к нему на шею,
И будет с ним несчастна так,
Как я ни разу не был с нею.


Семейное счастие

Печорин женился на Вере,
Устав от бесплодных страстей,
Грушницкий женился на Мэри,
Они нарожали детей.
Семейное счастие кротко,
Фортуна к влюблённым щедра:
У Веры проходит чахотка,
У Мэри проходит хандра.

Как жаль, что такого исхода
Безвременье нам не сулит!
Судьба тяжела, как свобода,
Беспомощна, как инвалид.
Любовь переходной эпохи
Бежит от кольца и венца:
Финалы, как правило, плохи,
И сын презирает отца.

Должно быть, есть нечто такое
И в воздухе нашем самом,
Что радость тепла и покоя
Не ладит с угрюмым умом.

Терпите и Бога молите,
Смиряя гордыню свою,
Чтоб Левин женился на Кити
И время вошло в колею!
Когда бы меж листьев чинары
Укрылся дубовый листок!
Когда б мы разбились на пары,
Забыв про бурлящий Восток,
Дразнящий воинственным кликом!
О Боже, мы всё бы снесли,
Когда бы на Севере диком
Прекрасные пальмы росли!

Но в Персию едет Печорин,
И зря воровал Азамат,
И воздух простуженный чёрен,
И автор навек неженат.
Грустить о своих половинах,
Томиться привычной тоской, —
Покамест на наших руинах
Не вырастет новый Толстой.


* * *

"Только ненавистью можно избавиться от любви, только огнем и мечом".
Дафна Дюморье.

Кое-что и теперь вспоминать не спешу —
В основном, как легко догадаться, начало.
Но со временем, верно, пройдёт. Заглушу
Это лучшее, как бы оно ни кричало:
Отойди. Приближаться опасно ко мне.
Это ненависть воет, обиды считая,
Это ненависть, ненависть, ненависть, не
Что иное: тупая, глухая, слепая.

Только ненависть может — права Дюморье —
Разобраться с любовью по полной программе:
Лишь небритая злоба в нечистом белье,
В пустоте, моногамнее всех моногамий,
Всех друзей неподкупней, любимых верней,
Вся зациклена, собрана в точке прицела,
Неотрывно, всецело прикована к ней.
Получай, моя радость. Того ли хотела?
Дай мне всё это выжечь, отправить на слом,
Отыскать червоточины, вызнать изъяны,
Обнаружить предвестия задним числом,
Вспомнить мелочи, что объявлялись незваны
И грозили подпортить блаженные дни.
Дай блаженные дни заслонить мелочами,
Чтоб забыть о блаженстве и помнить одни
Бесконечные пытки с чужими ключами,
Ожиданьем, разлукой, отменами встреч,
Запашком неизменных гостиничных комнат...
Я готов и гостиницу эту поджечь,
Потому что гостиница лишнее помнит.

Дай мне выжить. Не смей приближаться, пока
Не подернется пеплом последняя балка,
Не уляжется дым. Ни денька, ни звонка,
Ни тебя, ни себя — ничего мне не жалко.
Через год приходи повидаться со мной.
Так глядит на убийцу пустая глазница
Или в вымерший, выжженный город чумной
Входит путник, уже не боясь заразиться.


* * *

Что-нибудь следует делать со смертью —
Ибо превысили всякую смету
Траты на то, чтоб не думать о ней.
Как ни мудрит, заступая на смену.
Утро, — а ночь всё равно мудреней.

Двадцать семь раз я, глядишь, уже прожил
День своей смерти. О Господи Боже!
Веры в бессмертие нет ни на грош.
Нет ничего, что бы стало дороже
Жизни, — ас этим-то как проживёшь?

Век, исчерпавший любые гипнозы,
Нам не оставил спасительной позы,
Чтобы эффектней стоять у стены.
Отнял желания, высушил слёзы
И отобрал ореол у войны.

Что-нибудь следует делать со смертью.
Много ли толку взывать к милосердью,
Прятаться в блуде, трудах и вине?
Всё же мне лучше, чем дичи под сетью.
Два утешенья оставлены мне.

Первое — ты, моя радость, которой
Я не служил ни щитом, ни опорой, —
Но иногда, оставаясь вдвоём,
Отгородившись засовом и шторой
Мы забывали о том, что умрем.

Ты же — второе, мой недруг, который
Гнал меня плетью, травил меня сворой,
Мерил мне воздух и застил мне свет,
Ты, порождение адской утробы,
Ужас немыслимый мой, от кого бы
Рад я сбежать и туда, где нас нет.


* * *

Ты непременно сдохнешь, клянусь богами.
Так говорю, отбросив последний стыд.
Все платежи на свете красны долгами.
Я тебе должен, но мне не придётся мстить.
Мне наплевать, что время тебя состарит,
Прежде чем сможет выпихнуть в мир иной:
Ты непременно сдохнешь. И это станет
Платой за то, что сделали вы со мной.
Ты непременно сдохнешь — пускай не скоро,
Дергаясь от удушья, пустив мочу...
Сдохнешь и ты, посмевший — но нет, ни слова.
Сдохнешь и ты, добивший — но нет, молчу.
Общая казнь, которую не отменишь,
Общая месть за весь этот сад земной.
Правда, и сам я сдохну. Но это мелочь
После того, что сделали вы со мной.


Храп

Рядом уснуть немыслимо было. Прахом
Шли все усилия — водка, счёт, нозепам:
Всё побеждалось его неумолчным храпом,
Вечно служившим мишенью злым языкам.

Я начинал ворочаться. Я подспудно
Мнил разбудить его скрипом тугих пружин,
Сам понимая, насколько это паскудно —
Вторгнуться к другу и портить ему режим.

После вставал, глотал из графина воду,
Перемещался в кресло, надев халат, —
Он же, притихнув, приберегал на коду
Самую что ни есть из своих рулад.

Я ненавидел темень глухих окраин,
Стены домов, диван, который скрипел...
Кто-то сказал, что Авеля грохнул Каин
Только за то, что тот по ночам храпел.

Сам я смущался, помнится: в чём тут дело?
Терпим же мы машины, грозу, прибой...
Дремлет душа, и кто-то храпит из тела —
Иноприродный, чуждый, ночной, другой.

Этот постыдный страх и брезгливость эта
Нынче вернулись ко мне, описав петлю.
Возраст мой, возраст! Примерно с прошлого лета,
Ежели верить милой, я сам храплю.

Тело своё я больше своим не чую,
В зеркале рожи небритой не узнаю —
Всё потому, что нынче живу чужую,
Странную жизнь, пытаясь забыть свою.

Плечи мои раздались и раздобрели,
Волос течет-курчавится по спине,
Голос грубеет, и мне в этом новом теле
Дико, как первое время в чужой стране.

Лишь по ночам, задавленная годами,
Смутной тревогой ночи, трудами дня,
Вечным смиреньем, внезапными холодами, —
Прежняя жизнь навзрыд кричит из меня.

Это душа хрипит из темницы плоти
Нищим гурманом, сосланным в общепит,
Голым ребенком, укрывшимся в грубом гроте...
Я понимаю всякого, кто храпит.

Это душа хрипит из темницы жизни,
Сдавленно корчится с пеною на губах.
Время смежает веки. И по Отчизне
«Стррах» раздаётся, «пррах» раздаётся, «кррах».


* * *

"Четко вижу двенадцатый век..."
А, Кушнер

Ясно помню большой кинозал,
Где собрали нас, бледных и вялых, —
О, как часто я после бывал
По работе в таких кинозалах!
И ведущий с лицом, как пятно,
Говорил — как в застойные годы
Представлял бы в музее кино
Бунюэлевский «Призрак свободы».
Вот, сказал он, смотрите. (В дыму
Шли солдаты по белому полю,
После били куранты...) «Кому
Не понравится — я не неволю».

Что там было ещё? Не совру,
Не припомню. Какие-то залпы,
Пары, споры на скудном пиру...
Я не знаю, что сам показал бы,
Пробегаясь по нынешним дням
С чувством нежности и отвращенья,
Представляя безликим теням
Предстоящее им воплощенье.

Что я им показал бы? Бои?
Толпы беженцев? Толпы повстанцев?
Или лучшие миги свои —
Тайных встреч и опять-таки танцев,
Или нищих в московском метро,
Иль вояку с куском арматуры,
Или школьников, пьющих ситро
Летним вечером в парке культуры.
Помню смутную душу свою,
Что, вселяясь в орущего кроху,
В метерлинковском детском раю
По себе выбирала эпоху,
И уверенность в бурной судьбе,
И еще пятерых или боле,
Этот век приглядевших себе
По охоте, что пуще неволи.

И поэтому, раз уж тогда
Мы, помявшись, сменили квартиру
И сказали дрожащее «Да»
Невозможному этому миру, —
Я считаю, что надо и впредь,
Бесполезные слёзы размазав,
Выбирать и упрямо терпеть
Без побегов, обид и отказов.
Выть — не быть? Разумеется, быть,
Проклиная окрестную пустошь.
Полюбить — отпустить? Полюбить,
Даже зная, что после отпустишь.
Покупать — не купить? Покупать,
Всё, что есть, из мошны вытрясая.
Что нам толку себя упрекать,
Между «да» или «нет» зависая?

Потому что мы молвили «да»
Всем грядущим обидам и ранам,
Покидая уже навсегда
Тёмный зал с мельтешащим экраном,
Где фигуры без лиц и имен —
Полутени, получеловеки —
Ждут каких-нибудь лучших времён
И, боюсь, не дождутся вовеки.


* * *

Все эти мальчики, подпольщики и снобы,
Эстеты, умники, пижончики, щенки,
Их клубы тайные, трущобы и хрущобы,
Ночные сборища, подвалы, чердаки,

Все эти девочки, намазанные густо,
Авангардисточки, курящие взасос,
Все эти рыцари искусства для искусства,
Как бы в полёте всю дорогу под откос,

Все эти рокеры, фанаты Кастанеды,
Жрецы Кортасара, курящие «Житан»,
Все эти буки, что почитывали Веды,
И «Вехи» ветхие, и «Чайку Джонатан»,

Все доморощенные Моррисоны эти,
Самосжигатели, богема, колдуны,
Томимы грёзами об Индии, Тибете
И консультациями с фазами Луны,

Все маги чёрные, все мистики, спириты,
Подъезд Булгакова раскрасившие сплошь,
Иглой истыканы, истасканы, испиты.
Златосеребряная, злая молодежь,

Все эти вызовы устоям, пусть и шатким,
Всё смертолюбие и к ближнему вражда,
Все их соития по лестничным площадкам,
Всё их бездомие и лживая нужда,

Все эти мальчики, все девочки, всё детство,
Бродяги, бездари, немытики, врали,
Что свинство крайнее и крайнее эстетство
Одной косичкою законно заплели,

Все эти скептики, бомжи-релятивисты,
Стилисты рубища, гурманчики гнилья,
С кем рядом правильны, бледны и неказисты
Казались прочие — такие, как хоть я, —

И где теперь они? В какой теперь богине
Искать пытаются изъянов и прорех?
Иные замужем, иные на чужбине,
Иные вымерли — они честнее всех.

Одни состарились, вотще перебродили,
Минуя молодость, шагнув в убогий быт,
Другие — пленники семейственных идиллий,
Где Гессе выброшен и Борхес позабыт.

Их соблазнители, о коих здесь не пишем,
В элиту вылезли под хруст чужих костей
И моду делают, диктуя нуворишам,
Как нужно выглядеть и чем кормить гостей.

Где эти мальчики и девочки? Не слышно.
Их ночь волшебная сменилась скукой дня,
И ничегошеньки, о Господи, не вышло
Из них, презрительно глядевших на меня.

Се участь всякого поклонника распада,
Кто верит сумраку, кому противен свет,
Кому ни прочности, ни ясности не надо, —
И что, ты рад, скажи? Ты рад, скажи? О нет!

Да нет же, Господи! Хотя с какою злобой
На них я пялился, подспудно к ним влеком, —
И то, в чём виделся когда-то путь особый,
Сегодня кончилось банальным тупиком!

Ну что же, радуйся! Ты прав с твоею честной,
Серьезной службою, — со всем, на чём стоял.
А всё же верилось, что некий неизвестный
Им выход виделся, какой-то смысл сиял!

Ан нету выхода. Ни в той судьбе, ни в этой.
Накрылась истина, в провал уводит нить.
Грешно завидовать бездомной и отпетой
Их доле сумрачной, грешней над ней трунить.

Где эти мальчики, где девочки? Ни рядом,
Ни в отдалении. А всё же и сейчас
Они, мне кажется, меня буравят взглядом,
Теперь с надеждою: хоть ты скажи за нас!

С них спроса нет уже. В холодном мире новом
Царит безвременье, молчит осенний свет,
А ты, измученный, лицом к лицу со словом
Один останешься за всех держать ответ.


Утреннее размышление о Божием величестве

Спасибо тебе, Господи, что сроду
Не ставил я на что-нибудь одно.
Я часто шёл на дно, хлебая воду,
Но ты предусмотрел двойное дно.

Все точки я растягивал до круга,
Друзей и муз затаскивал в семью.
Предаст и друг, изменит и подруга —
Я спал с пятью, водился с восемью.

Но не было ни власти и ни страсти,
Которым я предался бы вполне,
И вечных правд зияющие пасти
Грозят кому другому, но не мне.

О двойственность! О адский дар поэта —
За тем и этим видеть правоту
И, опасаясь, что изменит эта, —
Любить и ту, и ту, и ту, и ту!

Непостоянства общего заложник,
Я сомневался даже во врагах.
Нельзя иметь единственных! Треножник
Не просто так стоит на трёх ногах.

И я работал на пяти работах,
Отпугивая призрак нищеты,
Удерживаясь на своих оплотах,
Как бич, перегоняющий плоты.

Пусть я не знал блаженного слиянья,
Сплошного растворения, — зато
Не ведал и зудящего зиянья
Величиной с великое ничто.

Я человек зазора, промежутка,
Двух выходов, двух истин, двух планет...
Поэтому мне даже думать жутко,
Что я умру, и тут страховки нет.

За все мои лады и переливы,
За два моих лица в одном лице —
О Господи, ужель альтернативы
Ты для меня не припасёшь в конце?

Не может быть! За чёрною завесой,
За изгородью домыслов и правд,
Я вижу не безвыходный, безлесый,
Бесплодный и бессмысленный ландшафт, —

Но мокрый сад, высокие ступени,
Многооконный дом на берегу
И ту любовь, которую в измене
Вовеки заподозрить не смогу.


* * *

Снился мне сон, будто все вы, любимые мной,
Медленно бродите в сумрачной комнате странной,
Вдруг замирая, к стене прислоняясь спиной
Или уставясь в окно с перспективой туманной.

Плачете вы, и у каждой потеря своя,
Но и она — проявление общей печали,
Общей беды, о которой не ведаю я:
Как ни молил, ни расспрашивал — не отвечали.

Я то к одной, то к другой: расскажи, помогу!
Дергаю за руку, требую — нету ответа.
Ладно бы бросили что-то в ответ, как врагу,
Ладно бы злость запоздалая — нет, и не это:

Машете только рукой — отвяжись, говорят!
Только тебя не хватало... И снова по кругу
Бродят, уставив куда-то невидящий взгляд,
Плачут и что-то невнятное шепчут друг другу.

Сделать, бессильному, мне ничего не дано.
Жаркие, стыдные слезы мои бесполезны.
Хватит, исчезни! Не всё ли тебе-то равно,
Что происходит: не можешь помочь, так не лез бы!

Господи, Господи! Страшно ненужность свою
Чувствовать — рядом с чужой безысходной тоскою!
Словно в единственных брюках приличных стою
Где-то в метро, завлекая работой простою —

Вот, мол, зайдите по адресу фирмы... Куда!
Мимо ползут многошумной змеёю усталой,
Смотрят презрительно... Как же мне страшно всегда
Было себя представлять Продавцом-зазывалой,

Бедным торговцем ненужностью! Впрочем, страшней
Мучить кого-нибудь, помощь свою предлагая —
Нет, бесполезно! Никто не нуждается в ней.
Жалость другая нужна и подмога другая.

Помню, мне под ноги смятый стакан подлетел,
Белый, из пластика, мусорным ветром несомый:
Мол, подними, пригожусь! — умолял, шелестел, —
Дай мне приют! — и кружился у ног, невесомый.

Да и не так ли я сам предлагаю свою
Жалкую нежность, слепую любовь без ответа,
Всем-то свою половину монеты сую —
Брось, отойди! Здесь не слышали слова «монета»!

Так и брожу. А вокруг, погружаясь во тьму,
Воет отчизна — в разоре, в позоре, в болезни.
Чем мне помочь тебе, чем? Повтори, не пойму!
И разбираю: исчезни, исчезни, исчезни.