?

Log in

No account? Create an account
Дмитрий Львович Быков, писатель
"Хоть он и не сам ведет ЖЖ, но ведь кому-то поручил им заниматься?" (c)
Дмитрий Быков // «Собеседник», №9, 7-13 марта 2018 года 
5th-Mar-2018 11:28 pm
berlin
рубрика «Книжная полка»




Дмитрий Быков рекомендует: книжные новинки февраля-2018

В сегодняшнем обзоре — книжные новинки нескольких издательств. Их оценивает писатель, публицист, креативный редактор "Собеседника" Дмитрий Быков.

герой

Месть старины Хема

Мэри Дирборн. Эрнест Хемингуэй. Обратная сторона праздника. М.: Эксмо, 2018.

Хемингуэй давно превратился из автора в героя: мало кто, положа руку на сердце, читает сегодня "Прощай, оружие!" или "Праздник, который всегда с тобой". Я тут недавно взялся перечитывать — не по душевному велению, а по делу — "По ком звонит колокол" и поразился тому, какая это претенциозная, слабая, подростковая книга. Кроме "Старика и моря" и дюжины действительно отличных, лаконичных, резких рассказов, взгляду отдохнуть не на чем -стилист хороший, а писатель плоский, неумный.

С Фолкнером — получившим Нобеля за пять лет до него — никакого сравнения, хотя Фолкнера тоже мало кто перечитывает. Но перестав быть актуальным автором (уже, кстати, в пятидесятые, еще при жизни), Хемингуэй остался широко обсуждаемым, скандальным, отталкивающим и привлекательным персонажем, и читать про него по-прежнему интересно. Книга Дирборн вопреки утверждению автора — не первая биография ЭХ женской работы; до этого была книга Максима Чертанова (Марии Кузнецовой) в серии "ЖЗЛ", вызвавшая большой скандал. Вот и Дирборн разоблачает тайные страсти "Эрнста" (так она его именует, не без фамильярности, на протяжении всей книги).

Да, в детстве его часто одевали в женское, в молодости он приписывал себе сексуальные подвиги, в зрелости его фетишем была женская прическа, и он любил, чтобы возлюбленные стриглись под мальчишек и красились в блондинок; да, он практиковал обмен ролями в постели и даже был латентным этим самым, как пишут некоторые нелатентные; да, он страшно много пил и был, пожалуй, аддиктом, то есть попросту алкоголиком; да, под конец жизни он разучился стрелять, да и раньше стрелял хуже, чем писал (в обоих смыслах: не так часто попадал, как утверждал потом в книгах, и не так удачно охотился, как издавался). Да, он всю жизнь притворялся. Но после всех этих разоблачений возникает удивительный обратный эффект: начинаешь его ужасно жалеть и любить. И даже восхищаться тем, как этот человек с тяжелым детством, изуродованной молодостью, наследственным безумием, ночными страхами и патологическим писательским тщеславием все-таки умудрялся писать очень приличную прозу, воевать в Испании, брать Париж во главе партизанского отряда (даром что воевать там было уже не с кем), противостоять фашизму и довольно точно делать нравственный выбор в путаной истории XX века. Он был человек невыносимый, это факт. Но он был человек хороший. Он был герой. И пусть он всю жизнь притворялся героем — это лучше, полезнее, чем честно быть свиньей. Если бы все притворялись хорошими людьми, мы жили бы в прекрасном мире.

Мэри Дирборн, типичный современный биограф, копающийся в сексуальных маниях и наследственных фобиях, ничего этого не понимает, хоть и проделала большую работу. Но она и так уже наказана чудовищным переводом Е. Шафрановой и оперативной (после выхода американского издания прошло меньше года) публикацией в России. Редактор, кажется, к этой книге вообще не прикасался: в тексте ее сохранились панические обращения переводчика к издателю и жалобы на проблемы, с которыми не удалось справиться. Хемингуэй всяко не заслужил такого отношения, но Мэри Дирборн заслужила. Будем считать это его элегантной посмертной местью: мужественные самоубийцы вообще часто преследуют тех, кто принимает их героический уход за слабость.

книга

Фандорин попрощался

Борис Акунин. Не прощаюсь. М.: Захаров, 2018.

Хочешь не хочешь, а главной новинкой месяца придется, конечно, назвать последнего Фандорина. Хоть книга и называется "Не прощаюсь", но теперь ясно: прощается (а "Последний из романов" был как раз промежуточным финишем). Что изменилось: прежде всего ранний Акунин бывал серьезен, и хотя он всегда, по выражению Льва Данилкина, обращался с классикой, как Джек-потрошитель или новый Франкенштейн, то есть к торсу одного героя пришивал ноги другого, — это все-таки были детективы, и в авторские задачи входило построение сложной, часто непредсказуемой интриги.

В новом романе Акунина совершенно не занимает детективная составляющая, о достоверности или логике он не заботится вовсе — это чистая пародия, диджейский микст на материале молодой советской литературы. Бабель, Всеволод Иванов, Артем Веселый, в огромной степени Алексей Толстой. Красные, белые, черные, зеленые. Написано это, как всегда, очень весело, эрудиция демонстрируется ровно настолько, чтобы не слишком продвинутый читатель узнал источник и уважительно кивнул самому себе.

Есть прелестные, истинно акунинские циничные шутки.

Но стоят за всем этим серьезные и дельные мысли, и потому "Не прощаюсь" — роман того же значения и уровня, что и "Статский советник" в свое время. Во-первых, пассионарность — не синоним честности и ума, под ней чаще всего понимается глупость и дикость. Большинство борцов, изображенных Акуниным, особенно на территориях, в которых угадывается очень похожий портрет нынешней Новороссии, не имеют отношения к идеалам, которые защищают (красные, прежде всего чекисты, в этом смысле нагляднее прочих). Выбирать не из кого — никто не верит в собственные принципы и не исполняет собственных законов; одни корыстны, другие тщеславны, третьи просто патологические садисты.

Но при этом роман оптимистичный, как ни странно. Финал — так вовсе почти симфонический, светлый, как и надлежит при окончательном прощании с любимым героем. Можно спорить о том, какой Акунин писатель, изобразитель, мыслитель, но пантеон литературных героев он пополнил, его Фандорина уже не вычеркнешь оттуда; герой не только с резкими индивидуальными чертами, но и с идеями, с британско-самурайским рыцарским кодексом, с черным юмором, с отлично придуманным спутником Масой. В общем, достойное завершение достойного замысла.

автор

Иванов значительнее своего "Тобола"

Алексей Иванов. Тобол. Мало избранных. М.: АСТ, Редакция Елены Шубиной, 2018.

Тут тоже не приходится особенно сомневаться: Алексей Иванов выпустил завершение "Тобола". Почему первый том назывался "Много званых" — понять можно: героев было действительно много, линии не складывались в единую картину. Теперь вроде бы сложились, но избранных осталось не так уж мало, а главное — никакого качественного скачка во второй части не произошло. При всем почтении, а временами даже любви к Иванову я не считаю "Тобол" удачей.

Иванов, пишущий о современности или недавнем прошлом ("Ненастье", например), всегда мне был интересней Иванова-историка, хотя и у исторических его романов не отнять занимательности и глубины. Но "Тобол" — эксперимент сугубо жанровый, и я там, грешным делом, не вижу авторского участия: раньше Иванов решал проблемы, которые мучительно волновали его самого. Теперь он показал, что может написать хороший многогеройный исторический роман с ужасными зверствами, дальними походами, грандиозными планами, казнями, придворными интригами и многочисленными локациями; все это могло стать — но, увы, не стало — основой для полно ценного сериала и может скрасить отдых в санатории или дальнюю дорогу в поезде, но как-то я совсем не вижу, где тут Иванов. А именно он и был самым интересным героем "Сердца Пармы", "Географа" и "Блуды". Лучше живой Иванов с самыми завиральными идеями — насчет современной семьи, российских ландшафтов или уральских банд, — чем добротная (не переношу этого слова), плотная, но совершенно мертвая ткань "романа-пеплума".

"Тобол" ужасно похож на советские исторические эпопеи в диапазоне от Пикуля до Георгия Маркова. Читать его трудно, именно потому, что все формальные требования к увлекательной исторической прозе там соблюдены — но об этом, то есть о профессионализме и холодном авторском носе, кричит буквально каждая фраза.

фрагменты программы «ОДИН» от 16 февраля 2018 года:

<...> Хороший вопрос про книжку Мэри Дирборн о Хемингуэе, которая сейчас вышла в «АСТ», насколько я помню. Понимаете, эта книга мало того что очень плохо написана, но она еще и совершенно безобразно переведена. Я собираюсь об этом в «Собеседнике» писать, в очередной книжной рубрике, потому что когда в тексте книги остаются чисто деловые в угловых скобках вопросы переводчика к издателю, признания переводчика, типа или, ну, что-то такое — это вообще изобличает большую скорость и абсолютную небрежность. Хемингуэй такого не заслужил, потому что он-то всю жизнь занимался чистописанием. Он говорил, что у него иногда на один абзац уходил целое утро. Это тоже был невроз. Но лучше такой невроз, чем халтура.

Значит, что касается этой книги в целом. Конечно, Мэри Дирборн совершенно напрасно утверждает в книге 2017 года, что это первая женская биография Хемингуэя. Биография работы Максима Чертанова, которая Мария Кузнецова (ну, в Штатах не обязаны об этом знать, но наше дело — восстановить приоритет), — это все-таки 2009 год. Хотя знать, наверное, положено, потому что книга была довольно скандальной, нашумевшей.

Значит, книга Дирборн обладает некоторой информационной ценностью, безусловно. Но, видите, попытки анализировать Хемингуэя с точки зрения его сексуальных фетишей, с точки зрения его болезненного интереса к чужим волосам, вот это все его детское переодевание в платьица — это такой подход к писателю, который выдает определенную нищету нынешней американской филологии. Бессмысленно рассматривать писателя только с точки зрения эротической или гендерной, с точки зрения его скрытых комплексов, его каких-то детских сексуальных игр и так далее.

Я помню, как мне Майкл Каннингем в интервью говорил: «Хемингуэй — трус. И не зря его Фолкнер называл трусливым, потому что он так никому и не решился признаться в своей гомосексуальности». Я уважаю, конечно, каминг-аут Каннингема (простите за невольный каламбур) и уважаю его последовательную гомосексуальность, но я совершенно не вижу смысла рассматривать с этой точки зрения Хемингуэя, который был как раз скорее мачо. И даже если там гомосексуальность и была какая-то подспудная, но как бы он дорог нам не этим, как в классическом анекдоте. Хемингуэй — это прежде всего создатель новой пластики, нового стиля.

Вот Мэри Дирборн говорит: «Как мог Хемингуэй впадать в такую гордыню, что он сравнивал себя с Сезанном?» Ну, Сезанн создал новое зрение, и Хемингуэй создал новое зрение. Я сейчас, кстати говоря, даже не думаю, что Хемингуэй был бог весть каким писателем. Писателем он был, на сегодняшний мой вкус, ну, уровня Ремарка. Это хороший уровень, но не сказать, чтобы намного выше. Это не Томас Манн, прямо скажем.

У Хемингуэя есть несколько (ну, я думаю, двадцать пять) первоклассных рассказов и очень хороший роман «Иметь и не иметь», из которого, кстати, получился и из которого абсолютно скалькирован композиционно «Пикник на обочине». Ну, я думаю, что «И восходит солнце» — неплохая книга. «По ком звонит колокол» я вот здесь, в Штатах, перечитал и поразился, какое это напыщенное и в общем скучное произведение, до какой степени там авторское эго заслоняет все остальное, и как неприятны внутренние монологи этого героя. Другое дело, что он себя одергивает все время.

Я думаю, что лучшее, что написал Хемингуэй — это «Старик и море». С этим, кажется, Мэри Дирборн согласна. Но как бы мы ни относились к Хемингуэю, у него был свой почерк, он создал новый стиль. На подражаниях ему такая суровая мужская проза держалась лет пятьдесят. И вообще он удивительно точный все-таки изобразитель, очень пластичный. Великолепные детали. Описание рассвета в «Индейском поселке» какое! Господи, а «Убийцы» какой рассказ! Нет, он сильный писатель. Писатель не экстра-класса, может быть, но… Конечно, его разговоры, что он побил Мопассана — ну, это глупость абсолютная. Но все равно он писатель настоящий. Он заслуживает, чтобы его в биографии рассматривались его приемы, рассматривалось его новаторство литературное. А писать о том, что он всю жизнь лепил из себя мачо…

Мне, кстати, знаете, наоборот, видится некоторый героизм в том, что он при такой больной психике, при таком тяжелом детстве, при таких военных ранениях реальных (две сотни осколков в ногах — это не шутки) он все-таки себя слепил, понимаете, и поддерживал себя в этом состоянии, и этот образ мачо умудрился продолжать.

И с чем я уж абсолютно согласен — с мнением Хотчнера, что он единственный трагический писатель второй половины XX века, по-настоящему трагический. Здесь трагичен, конечно, и его распад личности, и его уход. Это героическое все. Когда они видели его сломленным, он эту свою сломленность нес гениально. Понимаете, когда старый Хемингуэй перед самоубийством говорит одному из друзей: «Человек рожден, чтобы общаться с друзьями, работать, хорошо есть и пить, лежать в постели с женщиной, а я сейчас не могу ничего из этого, и меня ничто не удерживает», — это великое высказывание, это огромное мужество.

И не всякий свой распад переживал так трагически, так мощно, как Хемингуэй. Из своего распада сделать литературу, написать «Islands in the Stream»… Понимаете, ведь смысл «Островов в океане», точнее, «Островов в потоке» — о чем здесь речь? Это же и о распаде личности. Три части этого романа (правда, название давал не он, но это один из его вариантов названия), три части этого романа — это три ипостаси распадающейся личности, которую больше ничто не держит вместе. И из своего распада сделать такое грандиозное произведение, проводить себя такой печальной и такой светлой автоэпитафией, как «Праздник, который всегда с тобой», — это, конечно, нужно иметь колоссальное мужество и самообладание. И хотя я, так сказать, не большой сторонник самоубийств, но самоубийство его было выдающимся художественным актом. И вообще прожить такую жизнь, чтобы о тебе писала Мэри Дирборн — ну, это как-то, знаете, совсем неинтересно.




«Что вы думаете о новом Фандорине?»

Роман Акунина «Не прощаюсь» мне кажется (вы не удивляйтесь) шедевром — шедевром не в детективном жанре и не в романном жанре. Мне кажется, что это очень своевременно и качественно рассказано. Он полемизирует в этом романе с главной установкой, сегодня восторжествовавшей, — такой, если угодно, ресентиментальный вариант «все действительное разумно»: «Если Россия никогда не была другой, то другой она и не может, и не должна быть». Там один из героев в финале высказывает мысль, так сказать, мне слишком знакомую: «Вы выдумали Россию Пушкина и Толстого. А Россия — это на самом деле вот та самая ледяная пустыня, по которой ходит лихой человек». Ну и регулярно повторяемая мысль о том, что Россия — это страна Пугачева, прежде всего, а не Дягилева и не Чехова.

Понимаете, ну это много раз уже было, и это ужасно скучно слушать. И там правильно совершенно говорит на это Фандорин: «Главное — избегайте грязи. Меньше грязи». А там большинство героев, включая довольно симпатичного мне Волю, плюхаются в грязь с упоением. Там очень интересная картина Новороссии (ну, метафорическая, конечно), очень интересная махновщина, очень интересные анархисты, там зеленые, красные. Все замечательно. И такой цветной действительно атлас России восемнадцатого двадцатого годов.

Другое дело, что, в отличие от раннего Акунина, это уже совсем пародийное сочинение, которое все состоит из отсылок к чужой литературе. Раньше Акунин решал, на мой взгляд, какие-то жанровые задачи. Сегодня это совершенно отброшено. Сегодня это примерно такой же путеводитель по прозе Бабеля или Пильняка и Всеволода Иванова, как, скажем, раньше некоторые ранние вещи, типа «Азазели», и особенно, конечно, «Алмазная колесница», были путеводителями по прозе начала века.

Но другое дело, что раньше Акунин действительно писал детектив, его интересовала детективная интрига. Сегодня его интересует совершенно другое. Собственно, как и в «Статском советнике», он ставит себе… ставит перед собой глобальные интеллектуальные вопросы: действительно ли Россия может другой, и что нужно, чтобы она была другой? Читается это, конечно, с неотрывным интересом. Это очень залихватская пародия.

Понимаете, если ранний Фандорин, ранний Акунин имел иногда абсолютно серьезные детективные задачи (герметический детектив — скажем, «Левиафан», «Смерть Ахиллеса»), то сейчас это чистая пародия, очень смешная. Наверное, действительно слишком долгое (двадцать лет как-никак) занятие историей литературы русской вызывает некоторую такую доброжелательную насмешливость. Но в этой вещи есть и пафос. И вообще акунинский пафос самосовершенствования, здравомыслия, удивительно точного сочетания христианства и самурайства (которое по сути ведь одно — это такая железная мужская самодисциплина, да и вообще самодисциплина в высшем смысле, без гендерных разделений) — это вызывает у меня восторг. Ну, не говоря о том, что она легко читается, и она смешная, и читатель там узнает массу и современных реалий, и несовременных, и цитат прелестных. И масса, конечно, очаровательного. Вообще в Фандорина плюхаешься, как в такой родной бассейн. И не надо предъявлять к этому бассейну претензии, что он не море. Свою задачу он выполняет.

Я вообще считаю Акунина большим писателем. Это видно очень и в «Аристономии», и в этой последней книге. Эту книгу писал, конечно, скорее социальный мыслитель, чем детективщик, но она очень своевременная, и в ней много достоинств. Это, по-моему, замечательное сочинение. Я более подробно буду об этом писать в очередном выпуске «Книжной полки», бог даст, в «Собеседнике». <...>
This page was loaded Dec 13th 2018, 11:38 am GMT.