?

Log in

No account? Create an account
Дмитрий Львович Быков, писатель
"Хоть он и не сам ведет ЖЖ, но ведь кому-то поручил им заниматься?" (c)
Дмитрий Быков // "Собеседник", №9, 1991 год 
24th-Mar-2018 10:55 am
berlin
via moby_54_msk

achtung! архивное
В присутствии любви и смерти

Щербаков не дает интервью. Приходится писать о нем самому. В этой связи материал делится на три части. Первая — для тех, кому имя Щербакова ни о чем не говорит. Вторая — для слышавших где-то и что-то. Третья — несколько более специальная — для любителей. По ходу чтения читатель приближается к третьей стадии, но каждая часть аудитории вольна читать свою треть текста.

1. Михаил Щербаков

Поэт и бард Михаил Щербаков родился в 1963 году. Он начал петь свои песни весьма рано и практически сразу на запись. К моменту окончания филфака МГУ у него уже сложились две довольно стойкие репутации: талантливого человека и замкнутого монстра. Последнюю он всемерно поддерживал и холодно воздерживался от общения с поклонниками. Одна проницательная девушка охарактеризовала поведение Щербакова как проявление комплекса неполноценности, переходящего в манию величия. Все это не имеет никакого значения, как и внешность Щербакова: рост выше среднего, круглое лицо и круглые же очки в металлической оправе, несколько капризный рот, выражающий при пении то брезгливость, то иезуитство, то страдальческое упоение.

К моменту появления Щербакова самодеятельная песня как жанр выродилась в вариации на три темы.

1. Лес, дым, сухарь на троих. Уж ты прости, родная, уж я такой неугомонный, неутомимый бродяга, но как здорово, когда мы все, вот такие вот бродяги, собираемся вместе ласкать губами песню.

2. Пиратская тема — пиратская прежде всего по беззастенчивой эксплуатации тем и образов Н. Матвеевой.

3. Компиляции из Окуджавы, Галича, Кима на вечные темы.

Самое поразительное, как понял я, перечтя этот перечень,— ведь и Щербаков пишет почти исключительно об этом: странствие — морские вариации — любовь — одиночество мечтателя. Другое дело — как. Песни его с самого начала изумляли совершенством или, во всяком случае, профессионализмом (а профессиональное отношение к творчеству, как обычно, оказалось следствием серьезного и даже трагического отношения к жизни). Песни Щербакова — это хорошо сделанные вещи. Энергетичные, крепкие тексты с изящной игрой словами, с редкостной филологической эрудицией, почти всегда "смотрящиеся" даже без мелодии, что и подтвердила недавняя книжка Щербакова "Нет и не было яда". Прихотливая мелодика. Превосходный баритон, особенно "звучащий", когда Щербаков поет на запись, что предпочитает пению на зал. Великолепное — для любителя — владение гитарой. У многих авторов было что-то из этого набора; у Щербакова — все вместе. Плюс главное. Популярность песен Щербакова определяется основным песенным достоинством: их хочется петь. Такова их внутренняя энергетика. Впрочем, дело не в ней одной...

2. И лишь мой дом в пустыне, как монах...

В нашей молодой поэзии Щербаков выполняет задачу, описанную им в "Юго-Востоке": там лирическому герою представляется город в дожде, похожий на корабль в бескрайних водах — застывший, но делающий вид, что плывет. "И лишь мой дом в пустыне, как монах, на полпути меж Югом и Востоком, Плывет один, открытый всем потокам, челном бесхозным путаясь в волнах"...

Две важнейшие и болезненные темы, присущие одному Щербакову сегодня (или им одним разрабатываемые столь целенаправленно), делают его одним из самых слышных голосов поколения. Первая тема — внезапная, весь мир ломающая катастрофа, готовая разразиться ежесекундно. Арест, крах, предательство. Дескать, все мы хороши, пока беседуем при свечах, а как до дела дойдет...

Щербаков всю жизнь пытается приготовиться к самому страшному, приготовиться хотя бы предсказанием его, но чувствует, что этого мало, а оттого и автор, и его лирический герой стремятся ничего не иметь, чтобы нечего было терять. "Плыви, мой челн, привыкни ко всему", — уговаривает Щербаков в том же "Юго-Востоке". Но, по Бродскому, "только пепел знает, что значит сгореть дотла". Привыкнуть к смерти можно только после смерти, через смерть, и все потерять — единственный путь приготовиться к потере всего.

Щербаков так точно выражает свое (наше!) поколение еще и вот почему. Для него все ценности относительны, кроме вечных, вневременных. Щербаков даже сам для себя относителен, и его идеальная защита — одиночество, замкнутость отшельника — тоже не всегда срабатывают, автору вполне ясна вся их иллюзорность. Даже в "Моем королевстве", где герой в одном лице "сам себе крамола и сам себе жандарм": "Когда же опускаю топор что было сил, отлично понимаю, что сам себя казнил"... (Все это, впрочем, не мешает Щербакову при достаточно абстрактном позитиве со всей беспощадностью и даже долею садизма хлестать всякого рода Полковников, Спасителей Отечества и прочую мелюзгу.) Все это прямо вытекает из другого, не менее важного тезиса Щербакова — о множественности истин, о праве каждого на свой путь (если, конечно, речь не идет о нарушении нравственного закона).

"Я ни от кого, ни от чего не завишу — Встань, делай, как я, ни от кого не завись!" — провозглашал Щербаков в "Трубаче". Но полная независимость — абстракция, абсолютный нуль, метафизический холод, и оттого поздние песни Щербакова метафизичнее, хотя и совершеннее прежних. Впрочем, если снова вспомнить о Бродском, это путь всякого романтического поэта. Щербаков все крепче в скорлупе своего отшельничества, все безвозвратнее в своем одиноком странствии, все чаще у него преобладают предельно обобщенные символы: Страна, Полковник, Герой.

"Плывет неутомимый наш ковчег, волнуемый лишь смертью и любовью", — сказал о себе и о своем клане Щербаков (чувство этого клана, кстати, при всем отшельничестве у него куда как развито, особенно когда речь заходит об исторической обреченности: "И станет воздух голубым от нашей крови голубой".

Или того печальнее: "На всей Земле, на всей Земле не будет места нам")...

Итак, жизнь — страшна, смерть — неизбежна, одиночество — необходимо. Как быть с любовью? Тему любви Щербаков решает почти всегда именно как столкновение двух натур, равных и в избранности, и в свинстве. Героиня одной из его песен притягивает поклонников, не подозревающих о смертоносности этой влюбленности. Автор роняет: "Но я-то знаю, что средь рептилий опасней нет существа, чем ты. Финал изящен, как пируэт: "А я не выдам, не беспокойся.

Чем навлекать на себя грозу — уж лучше сам, развернувши кольца, прощусь и в логово уползу".

Но и это равенство в любви чаще всего оканчивается трагедией — что остается? Остается Слово, творчество, единственная самоценность, помимо смерти и любви, ибо, как ни банально, лишь в смерти, любви и Слове герои Щербакова, в повседневности почти всегда уязвимый, обретает вожделенную независимость. И опять остается спасение в Слове, а прочее все суета. Так что Слово у Щербакова не цель и не средство, а спасение, убежище, которое, если угодно, в то же время и пьедестал. Уж свою-то творческую неуязвимость Щербаков ощущает лучше многих... Все это в совокупности — плюс ироническое равнодушие к перипетиям своей судьбы — лучший выход, если не единственный в наше время, едва ли не самое кризисное для литературы.

3. Океан

Океан не только сквозной и любимый образ Щербакова, но и метафора его творчества: полная океанская свобода, беспрецедентное многообразие; наконец, Щербаков пишет очень много. Практически неуязвимый в своем одиночестве и вместе с тем измученный им, он любуется океаном даже более, чем собой. Одиночество Океана, одиночество творца — вот идеал Щербакова; он живет, странствуя, "в суматошном дорожном язычестве", и при этом подчеркнутом необладании ничем легче всего осуществить девиз "Иди куда хочешь и делай как знаешь". Но при всем своем неучастии в жизни Щербаков не может вовсе не замечать окружающего, и оно, это окружающее, не может его не страшить. Хотя ему ясна вся заведомая бесплодность попыток что-либо менять — во всяком случае, своих попыток. Точнее же всего он сам определил себя: "Что ж, скорее всего очевидно, Моя невзрачная стать Сравнима с кошкой, которая, съев повидло, Сидит на крыше, где ей все видно, Но так солидно, будто умеет летать".

Пересказывать песни Щербакова не имеет смысла — все равно невозможно рассказать их точнее и короче, чем он написал. Чаще всего он "укладывает" замысел в предельно простую метафору, и это при том, что песенный текст обычно многословнее, водянистее, "разжеваннее" стихового, это в природе жанра, рассчитанного на мгновенное восприятие. Так вот, мое дело не пересказывать, а лишь как-то предварить явление, обозначить его, что ли. Суть выскальзывает — неумолимо, неуловимо, — но, кажется, нечто важное я приметил, и вот оно.

Щербаков сознает, что, кроме одиночества, культурной традиции, метафизики и независимости, для художника выхода нет. Но песни-то его отнюдь не метафизика: это живой, сквозь все прорывающийся стон — да, я все понимаю, смириться же с этим — увольте. Я замкнусь, я уйду, но никогда я не перестану тосковать над миром, над собственною моею природой, над вами — даже двадцать раз все это признав... "Оставлю всех, пройду повсюду, пускай ни с кем, но не в долгу. Себя раздам, тебя забуду — мне все равно, я все могу. А вот душа — она не может, небесный свет в нее пролит, неясный зов ее тревожит, она поет, она болит"... И от самого ортодоксального, древнего, славного гуманизма при всем скепсисе никуда не денешься: "Скорее я мог бы владык потешить, сойти на берег, овец пасти, но чтобы других убивать или вешать — что вы, Бог меня упаси!" Судя по тому, что Щербаков продолжает петь эти песни на своих концертах, его этико-эстетическая программа пока неизменна, и это вселяет надежду.

Впрочем — "Иди куда хочешь и делай как знаешь".
Comments 
24th-Mar-2018 10:57 am (UTC)
В самой библиографии указано:
В присутствии любви и смерти // Coбeceдник. 1991. № 9. С. 13., а перед текстом: 1992 ?
27th-Mar-2018 02:02 pm (UTC) - Таисия Овская и Сергей Петровский // "Год литературы", 27.

Чужой среди своих. Михаилу Щербакову — 55



Под внешней оболочкой типичного барда скрывается поэт с уровнем работы над словом, недостижимым ни для кого из корифеев этого жанра — и поэтому самого МКЩ к нему отнести никак невозможно.

Узкий, но плотный культ вокруг барда Михаила Щербакова сложился так давно, что он кажется современником Окуджавы или по меньшей мере ровесником Юлия Кима. Каковому ощущению способствует и визуальный образ Щербакова — круглолицый коротко стриженный и гладко выбритый мужчина в больших очках и с огромным лбом, обычно — в простой клетчатой рубашке. На вид — типичный умник-шестидесятник, Байрон из НИИ.

Но Михаилу Щербакову 27 марта исполняется всего 55. Он годится по возрасту в сыновья Киму и Городницкому, в племянники Гребенщикову и Митяеву, ровесник, плюс-минус один год, Цоя и Егора Летова и вообще одногодка Леонида Фёдорова.

И при этом, что еще удивительнее, — среди исповедующих его культ есть молодые люди, которым вроде как положено слушать даже не Цоя, а Басту и Оксимирона. Но они слушают Щербакова. И не просто слушают, а воспринимают его как поэта. Мы попросили двух таких молодых людей, студентов Литературного института, объяснить — почему?

«Здравствуйте, вот и я, мол. Только что, мол, с луны» ©

Но вместо того, от обиды кривясь, поведу под уздцы
бемоля и ямба гибриды, добро хоть не льва и овцы.
Михаил Щербаков, «Русалка, цыганка, цикада…»


Про поэзию второй половины XX века мы, юные и беспечные, привыкли думать с долей теплого романтического флера. Светлый и грустный Евтушенко, наблюдательный Бродский, меткий Берестов, ироничный Шпаликов — десятки их, разнообразнейших словотворцев, звучащих во всяком доме легально или запретно. Эпоха принесла нам множество имен, и среди них не последним весомым станет имя Михаила Щербакова. В этом году известный бард отмечает юбилей, и это вовсе не единственный повод говорить о его многолетних творческих трудах.

«А какое, собственно, отношение бардовские песни имеют к современной литературе?» — увы, некоторая доля литературно ориентированной интеллигенции по-прежнему отказывает как песне в целом, так и авторской песне в частности в праве причислять себя к поэзии. Спорить тут можно бесконечно: вспомнить, что само слово «лирика» происходит от древнегреческой лиры, то есть лирика без аккомпанемента невозможна; о том, что средневековый поэт — трувер, трубадур, миннезингер и тем более мейстерзингер — без условной лютни уже не поэт; о том, в конце концов, что в хрестоматийных пособиях по русской литературе XX века неизбывно присутствуют Окуджава, Галич и Высоцкий.

Сегодня, «в 2к18», когда поэзия может принять форму блэкаута, настенной каллиграммы или рэпа, начитанного под бит, когда ее рисуют, вяжут, строят из кубиков, вешают над Третьяковским проездом и синтезируют из дешевых духов, даже странно отказывать ей в праве синтеза с искусством музыкальным. Однако спор все еще не закончен: национальная премия «Поэт» присуждается Юлию Киму — Рейн и Кушнер выходят из судейского состава в знак протеста; несколько лет подряд в топ-пять Нобелевки входит Боб Дилан — и когда пятое место превращается в первое, литературная общественность разражается яростной многомесячной полемикой. Позиции «поэта с гитарой» остаются шаткими.

Современным бардовским сообществом Щербаков тоже зачастую отвергается или, по крайней мере, дистанцируется. Как формулирует Юлий Ким, называя его «стопроцентным небардом», «…это больше чем поэтическая потребность писать стихи и песни. Это понятие своего дела как некоторой миссии, с очень высокой ответственностью и с очень высоким требованием к качеству этого дела. Вот что, мне кажется, отличает Мишу от общего этого братства бардов».

Сомнения в принадлежности Щербакова течению авторской песни выказывал и Булат Окуджава, особо подчеркнувший, что это «уже несколько другой жанр». Разумеется, такого рода отторжение носит характер исключительно умозрительный, ибо в какой еще ряд может быть встроен человек, поющий свои сочинения под гитару? На регулярном участии в Грушинском фестивале или на выступлениях в бардовском «Гнезде глухаря» оно никак не скажется.
27th-Mar-2018 02:03 pm (UTC) - Таисия Овская и Сергей Петровский // "Год литературы"
И при этом Дмитрий Быков — еще один давний поклонник Щербакова — вдруг может заявить во всеуслышание:

«Щербаков сегодня (в 2006 году. — Ред.) едва ли не в одиночестве двигает русскую поэзию вперед, находя принципиально новые возможности для ее развития и новые формы ее существования».

Как одно сочетается с другим?

Песни Щербакова отличает сложная, но скупая музыкальная палитра. Мелодическая линия голоса, у иных авторов первостепенная, отходит у него на второй план, и основная роль, которая ей отводится, — подчеркивание ритмических аспектов поэтического текста. Особенность примечательная, если учесть, какую огромную роль ритмика и фоника играют в поэзии вообще, вне зависимости от степени понимания читателем или слушателем самого смысла.

Как это работает?

Например:

Мы вИдим, как из стеклЯнных врАт
на пОле, где самолЕты в рЯд
выхОдит нЕкто, на пЕрвый взглЯд
весьмА невзрАчного свОйства.
И пОльзуясь темнотОй, тайкОм,
шагАет по полосЕ, причЕм
в рукЕ несЕт чемодАн, а в нЕм
взрывАтельное устрОйство»

Произнесенный вслух, такой текст (как ни парадоксально) производит впечатление в большей степени ритмизированной и рифмованной прозы, чем собственно поэзии. Но стоит сложить его с аккомпанементом, как станет очевидным, что каждая сильная доля такта совпадает с ударениями, которые мы выделили выше, всего в двух местах — во втором и седьмом слогах каждой строчки: «мы вИдим, как из стеклЯнных врат», «весьмА невзрачного свОйства». Картина ритмического рисунка меняется, обретает более точные очертания, и на выходе мы имеем целостное произведение, написанное в едином размере (двустопном втором пентоне с усеченной второй стопой, говоря стиховедчески).

Разве не удивительно, как тонко и точно Щербаков работает на обрамление текста мелодией, назначая ей роль не самоцельную, но непосредственно обрабатывающую стихотворение в восприятии читателя?

Тем не менее музыкальное сопровождение не является неотъемлемой частью произведения: в отличие от текстов Шевчука, Летова, Вени Д’ркина, тем более — Высоцкого, также нередко относимых к категории «поэтов с гитарой», вещи Щербакова без музыки потеряют часть интонации, но ни крошки смысла и эмоционального посыла.

И вот — почувствовав эту связь,
он вздрогнул, и подался, кренясь,
и вся структура его взвилась
и радостно загудела —

стоит только присмотреться, как становится очевидным, что плотное наполнение согласных, идущее от глухих к звонким, не просто имитирует звук самолетного двигателя, но делает это динамически. Сначала «ст-св», затем «вздр», «кр», «стрктр», «взв» — и затем ассонансное, ровное «и ра-дост-но загудела». Двигатель как бы «прочихался», «откашлялся» и начал работать так, как задумано, со свободным моторным дыханием. При таком уровне работы с текстом оттенки смысла передаются звучанием самого слова: ему не обязательно пользоваться вспомогательной мелодической линией, чтобы передать в подробностях создаваемую картину — оно пользуется музыкой лишь затем, чтобы облегчить процесс восприятия произведения для слушателя.

Так устроено подавляющее большинство песен Щербакова: неповторимые в концертном исполнении, они в то же время свободно трансформируются в стихи, публикуются сборниками, читаются вслух со сцены и ничего существенного от этого не теряют.

Подобная «шиловская» позиция чужого среди своих делает Щербакова особенным явлением в своей сфере — и дает основание принять ее за точку отсчета чего-то другого.

Чего-то, чему до сих пор нет общепринятого определения. Исследовать это «что-то» и таким образом обозначить влияние поэта (ли?) на литературу (ли?) еще только предстоит.

В заголовке использована строчка из песни МКЩ «Петербург», в тексте анализируются отрывки из песни «Аэродром»

27 марта 2018 года
This page was loaded Jun 25th 2019, 5:42 am GMT.