Алексей Евсеев (jewsejka) wrote in ru_bykov,
Алексей Евсеев
jewsejka
ru_bykov

Categories:

Беседа Дмитрия Быкова с Сергеем Доренко // "Собеседник", №35, 12-18 сентября 2018 года

рубрика «Персона»

Сергей Доренко: Ничего не изменится до 2036 года, да и после

Сергей Доренко – из тех российских журналистов (хоть это определение и не исчерпывает его занятий), которые сильно меняются.

И не в том дело, что иногда он бывал в числе сторонников Путина, а иногда в оппозиции к нему; не в том, что работал сперва на «Первом канале», а потом на «Эхе»; не в том, что участвовал в политике, а потом стал обсуждать ее издали. Нет. Он очень меняется внешне, и нынешний Доренко – бритый наголо, брутальный, передвигающийся главным образом на мотоцикле – почти ничем не напоминает «самого красивого ведущего», как называли его тогда.

Примерно так же эволюционировал и образ российской прессы – в девяностые она считалась оплотом справедливости и свободы, теперь превратилась в символ грубой продажности; но большинство пытается сохранять лицо – а Доренко словно нарочно делает его хуже, чем оно есть. И представить, что он будет как-то работать над улучшением имиджа – фильтровать слова, изображать прекрасные манеры, – немыслимо. Он подставляется постоянно, это и есть его главное занятие. И за это, только за это его стоит выделять из числа коллег. Талант – это уж самоочевидное, и он, как мы знаем, ничего не гарантирует.


«Дайте мне пожить с видом на Кремль!»

— Пресса продажна?

— Ни в коем случае. Ты уж реши — закабаленная и непродажная? Или свободная и продажная? Свободно дает направо и налево только свободная пресса. Попробуй поставить сегодня выгодный тебе сюжет на ТВ. Не сможешь.

— Ты меня позвал в гости в Дом на набережной: каково это — жить с окном на Кремль?

— Ты помнишь эпиграф к «Троецарствию»?

— Ну, я же не Латынина...

— Волны Великой реки бегут и бегут на восток,
Славных героев дела уносит их вечный поток;
С ними и зло, и добро — ничто не вернется назад...

— С той только разницей, что река не великая.

— Да, не Янцзы. Но течет в этом месте строго на восток, я проверял.

— А кто до тебя жил в этой квартире? Призраки не тревожат?

— История прослеживается до пятидесятых. В пятидесятые тут жили два супруга-генетика, и тут же располагалась их лаборатория. Проклятая лженаука уже была разрешена, но еще не поощрялась. Что касается призраков... Юля, нас тревожат призраки? Видишь, жену тоже не тревожат. Мой дед — помощник машиниста тепловоза, отец всю жизнь кочевал по стране в качестве военного и осел в Киеве, потому что отставники вообще предпочитали к концу службы либо Прибалтику, либо Севастополь, либо Киев: Москва, казалось им, пахнет вокзалом. Дайте мне, который никогда и мечтать о таком не мог, пожить в доме c окнами на Кремль.

— Это очень дорого?

— Сейчас все дешевеет. Имею в виду недвижимость... хотя не только.

— Можно напрямую спросить, глядя на Кремль: кто оттуда тебя крышует? Хотя «крышует» — ужасное слово: скажем, курирует.

— Не выгоняют из страны — вот и спасибо. До крыши не дорос.

— А Путин?

— Путин помнит обо мне, как помнит он обо всех, с кем когда-либо общался. Лично я с ним давно не общался, но когда общался, он посоветовал мне худеть, потому что перестал сходиться пиджак. С интонацией старого тренера, который встретил другого старого тренера и заметил, что тот несколько распустился.

«Преемник Путина будет сидеть под его портретом»

— Чем можно объяснить неизменный — в пределах статистической погрешности — рейтинг Путина?

— Он нестыдный. За Ельцина приходилось стыдиться постоянно, а за Путина — нет.

— А за Крым?

— За это его всегда будут на коленях благодарить. Крым — наше сердце, двадцать лет оно было вырвано, теперь вернулось, и никто его больше не отдаст. Россия — тонкая полоска обитаемого пространства вдоль вечной мерзлоты. Здесь понимают, что такое юг, и умеют его ценить. Мы лишились почти всего юга — у нас забрали Одессу, Николаев, но Крым никогда не переставал быть нашим. Можно было спросить любого — и любой жаждал его возвращения. Когда это осуществилось, рады были все, но не все эту радость показывали.

— А что будет с Новороссией?

— С Новороссией, говорил я еще в четырнадцатом году, история примерно такая. Человеку заломили руку и одновременно отняли кошелек (можно уточнить, что кошелек был не его, но это сейчас не принципиально). Он хочет, чтобы ему отпустили руку. Кричит: руку, руку отпусти! И когда ее отпускают, он уже не помнит про кошелек. Новороссию, конечно, отпустят, как только в киевском руководстве появятся вменяемые люди, и разрешат им молиться и учиться на родном языке. Ведь вопроса только два: русский язык и принадлежность к русской церкви. Как только они решатся, Новороссия спокойно войдет в Украину. Мы ведь и сами понимаем, что после Крыма из Украины исчезло два — больше! — миллиона людей, настроенных пророссийски. Новороссия — еще два миллиона. Мне кажется, гораздо лучше иметь в Украине эти два миллиона пророссийских избирателей, чем любой ценой настаивать на сохранении новороссийской государственности. Тем более что и у самой Украины с государственностью не очень хорошо. Я украинец и могу себе позволить такие слова. Ну не складывается в Украине с государственностью, не получается. Никогда не получалось. Вероятно, потому, что украинские политики вообще не умеют держать слово, с ними ни о чем нельзя договариваться. Ты поговорил с ними, идешь в гостиницу — и узнаешь, что они о тебе уже сказали противникам. Они недоговороспособны. Ты ешь с крупным украинским политиком тартар из лосося и договариваешься о чем-то, а завтра на твой звонок уже отвечает помощник и говорит: вы гражданин другого государства и должны обращаться по протоколу, вот телефон нашей протокольной службы...

— На президентских выборах победит Тимошенко?

— Пока у нее серьезное преимущество.

— А в России? Путин уйдет?

— В 2024 году (или даже в 2022 — поговаривают и о намерении соскочить раньше) Путин уйдет стопроцентно, ибо он юрист, человек параграфа. Он думает над тем, как уйти, чтобы сохранить рычаги влияния. Роль премьера — он может сидеть на посту хоть 20 лет, как Меркель — его тоже не устраивает. Он не хочет менять форму правления. Кроме того, в 2024 году ему 72 года. Много. Он выстроит такую конфигурацию, при которой следующий человек в Кремле будет сидеть под его портретом. Сидеть 6 или 12 лет. До 2036 года никаких перемен не будет.

— Что с экономикой?

— Россия всегда так развивается: сначала изолируется и накапливает технологическое отставание, затем упирается в технический и культурологический тупик и это отставание преодолевает через кризис вплоть до развала, впитывая — что там наизобретали? — порох, айфоны и прочие технические новшества. Потом закрывается снова еще лет на тридцать — и все повторяется по новой. И так будет всегда, потому что наша страна не приспособлена для горизонтальных взаимодействий.

— Интересно. А какая же приспособлена?

— Любая, где несколько больше плотность населения. От Венгрии до Америки. У нас население тонким слоем размазано по огромной, несопоставимо безграничной территории. И от этого личные границы каждого тоже на замке: у людей нет навыка взаимодействия. В Штатах ты скован тысячей общих предрассудков: каждое воскресенье, начистив машину — даже если ехать всего километр — и одевшись в лучшее, ты отправляешься в церковь. Если ты этого не делаешь, твои отношения с соседом сильно осложняются. А если при этом ты еще и не стрижешь газон — сообщество сделает все, чтобы ты продал дом и переселился. В России личное поведение человека не управляется ничем — ни законом, ни привычкой. Ты не обязан соблюдать прозрачность сделок. Ты не обязан вести честный бизнес. Ты не обязан даже есть оливье на Новый год. Вместо опыта горизонтальных связей — огромный опыт вертикального управления. И потому здесь никогда не будет иначе, пока плотность населения не достигнет европейской; не представляю этого в обозримом будущем.

— Мне как раз кажется, что здесь очень слабое вертикальное управление — огромная подушка между властью и народом — и мощные горизонтальные связи: одноклассники, сокамерники, соседи...

— Это связи чисто внешние, сетевые, виртуальные. Местного самоуправления — без Москвы — никогда не получалось. Территорию организует Москва, центр, и выполняются только решения, принятые в этом центре. Элиты — центральные и местные — присягают ему.

— Если у этого центра все так прочно, чем ты можешь объяснить программу «Москва. Кремль. Путин»? Зачем еще и такая топорная пропаганда на фоне сплошной незыблемости?

— Но ведь это не инициатива Соловьева и вообще телевидения. Это запрос элит.

— Запрос на что?

— Они хотят подтвердить свою верность присяге. Для всех очевидно, что Путин готовит транзит власти, что ломать Конституцию он не хочет, однако нас ожидает существенное переформатирование системы — такое, чтобы он, не будучи президентом, оставался гарантом. Значит, нужно подтверждать, что они готовы. Это их стремление, которое вот так оформилось; их присяга на вечную лояльность через многократную перманентную присягу Путину.

«Березовского никогда не лупили»

— Хорошо. Представь, что тебе звонят «оттуда» — куда выходят окна — и предлагают в эфире мочить близкого приятеля. Что ты сделаешь?

— Эта ситуация невозможна. Они знают, что я неуправляем.

— Ой ли.

— Это знали и Березовский, и Гусинский. Боря мог сколько угодно мне говорить, что я вижу узкий горизонт, а он — широкий. Но и он понимал, по крайней мере я ему объяснял: Боря, это ведь тебе только кажется, что я бью Потанина. Это иллюзия, что я отнимаю у него «Череповецкий азот». На самом деле, нападая на одного из вас, я уничтожаю вас всех, просто вы этого еще не видите. Так и оказалось.

— Он давал тебе непосредственные ориентиры?

— Меня надо ввести в состояние. Чтобы я напал, надо, чтобы я возненавидел. Потом надо, чтобы жертва бурно отреагировала, и вот тогда я впадаю в азарт, тогда подавайте мне нож и вилку — я буду его препарировать! Лужков так реагировал. Примаков — так. А Кобзон, которого страна проводила сейчас, не реагировал на мою критику, кстати. Он был жесткий и даже, возможно, жестокий, но не агрессивный. Его ткнешь — ноль эмоций. И мне его трогать было неинтересно, у нас были нормальные отношения. Вот Михалков — тот агрессивный, реагирующий. Он мне недавно при встрече говорит: что это вы, Сергей, со мной такой ласковый при встрече, а за глаза говорите такие гадости? Я говорю: Никита Сергеевич, я вас троллю. Не понимаете, что это такое? Пусть дочка объяснит. Издеваюсь, проще говоря. Он почему-то разозлился.

— Как ты думаешь, Березовский покончил с собой или ему помогли?

— Думаю, он все сделал сам. Он был в серьезной депрессии. Как и я в момент нашей последней встречи, когда ушел с «Эха». У Березовского были в жизни две страсти — политика и девушки. В политике последовал ряд убийственных проколов. Он привел к власти в Латвии социалистов — они его кинули. Он собирался вести дела в Штатах, подружился с Джебом Бушем — братом, флоридским губернатором, — но потом мне сказал: нельзя работать в стране, где ты дружишь с братом президента и при этом тебя может повязать любой шериф на автозаправке. Потом были идеи насчет Бразилии, насчет футбольного клуба «Коринтианс», — не вышло. С Грузией — не вышло. На Украину потратил 35 миллионов — они вообще забыли об этом. Короче, ни один политический проект не увенчался успехом, все его только разоряли. И вторая страсть — девушки. Он позволял им непозволительно много, мог во время самых серьезных переговоров отвлечься на каприз девчонки, которой запекли не ту рыбу, вызвать шефа, учить его запекать рыбу... Были постоянные девушки в Лондоне (две), в Израиле, потом деньги кончились. Кончились настолько, что, приезжая в Израиль, он ночевал у друга — не мог позволить себе гостиницу. И девочки расползлись. А без этих двух вещей он существовать не мог. Он совершенно не умел переносить поражения, потому что до известного момента не знал их. Мне говорил один его приятель, якобы в школе Березовского лупили, потому что он был маленький. Не верю. Березовского никогда не лупили. Он был триумфатор, но когда триумфы кончились — честно погиб.

«Ранимее меня — только Сурков»

— Ты хотел бы вернуться в телевизор?

— Не вижу такой необходимости и не сделал бы этого ни за что. Зачем? Сейчас время Дудя, его смотрят миллионы. У меня наилучший показатель был 27 миллионов зрителей в 90-е, и это был «Первый канал», политическая программа, напряженные времена. Дудь сегодня легко покрывает половину телевизионной аудитории, а влияет на своих зрителей сильнее, чем телевидение. Исключительно за счет нецензурированных вопросов, интересных собеседников и внутренней свободы. Иными словами, в ситуации непрерывных пробок мотоцикл эффективнее машины, просто на мотоцикле надо уметь ездить.

— Но деньги, которые крутятся на телевидении, несопоставимы с деньгами Дудя.

— Несопоставимы, потому что у Дудя больше. Он тратит на производство, допустим, 30.000 долларов, и его чистый доход составляет около 100.000 баксов в месяц. За счет рекламы, количества просмотров и т. д. Мало кому на телевидении снятся такие деньги. Дудь — пионер жанра, скоро в этом жанре будут работать десятки. Дудь уже завоевал даже так называемую глубинку. Я выезжаю недавно из ворот — ко мне кидаются для селфи парень и девушка. Я, польщенный: что, вы мое радио слушаете? Да нет, у Дудя вас видели! Они из-под Рыбинска, и их родственники во глубине Калужской области тоже видели меня у Дудя.

— Можешь сказать, какой вклад ты лично внес в журналистику?

— Никакого. Какая журналистика, помилуй? Я мизантроп, люди этого темперамента не бывают журналистами. А мой жанр — мизантропия, культурология... Я бы даже сказал — культурология как защита от мизантропии. Ведь я очень раним, очень. Vulnerable, как говорят англичане.

— Мне кажется, что я знаю еще одного ранимого человека. Это Сурков.

— Тоже vulnerable. Но у него это усугубляется еще и тем, что он в сто раз тоньше и образованнее меня, кстати, абсолютный самоучка. Сам себя сделал, без всякой помощи. Если бы случилась такая фантастическая ситуация, что ты бы с ним поговорил, он бы все твои намеки и цитаты ловил немедленно. Он недавно, я знаю, собрал артистов в ресторане, и они читали стихи Серебряного века — от Блока до Мандельштама, и он тоже читал. Это его способ наслаждаться жизнью, а другие наняли бы, не знаю, чемпионов по драке без правил или бродячий цирк...

— Как же он, с такой культурой и ранимостью, может быть помощником президента, заниматься всем вот этим...

— Как и я, исключительно от ранимости. Чем еще может заниматься культурный человек? Важно только, чтобы мы оба не забывали: великая река, текущая на восток, уносит все.

Прочие беседы Дмитрия Быкова с Сергеем Доренко:

Сергей Доренко: «А еще я люблю колоть дрова»
// «Консерватор», №10, 21—27 марта 2003 года

Сергей Доренко: «Бардак в России от безответственности царя»
// «Собеседник», №46, 10-16 декабря 2003 года

Сергей Доренко: «Жесткая система страдает хрупкостью»
// «Собеседник», №14, 12 апреля 2005 года

Сергей Доренко: «Победили все!»
// «Собеседник», №46, 6 декабря 2005 года

Сергей Доренко: «После 8 августа Россия — не шестерка»
// «Собеседник», №38, 1 октября 2008 года

Сергей Доренко: «70% россиян — страшный оскал пригородной электрички, люди с утраченными представлениями о добре, зле, милосердии и законе»
// «Собеседник», №27, 22 июля 2013 года

Сергей Доренко: «Наше поколение и отцов загрызло и детей загрызет»
// «Собеседник», №45, 26 ноября — 2 декабря 2014 года
Tags: #ДмитрийБыков, СОБЕСЕДНИК, интервью, тексты Быкова
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 3 comments