?

Log in

No account? Create an account
Дмитрий Львович Быков, писатель
"Хоть он и не сам ведет ЖЖ, но ведь кому-то поручил им заниматься?" (c)
Беседа Дмитрия Быкова с Булатом Окуджавой // "Собеседник", №26, 26 июня 1996 года 
12th-Sep-2018 09:47 am
berlin
via Светлана | клуб "Зелёная лампа"

Булат Окуджава: Пушкин тоже пошел бы на выборы

Окуджава снова пишет песни.

Он начал сочинять их сразу после войны — и пришло кратковременное послабление, жестоко подмороженное к сорок седьмому. Написал несколько песенок забавы ради в пятьдесят шестом — и следующая оттепель продлилась десятилетие. В начале восьмидесятых, в самое, казалось бы, гнилое и безнадежное время, выступил с блестящим новым циклом — там были и ««Арбатский эмигрант», и «Разговор перед боем», и ядовитая «Римская империя». Перестройка не заставила себя ждать. Сейчас, семидесяти одного года от роду, после долгой паузы Окуджава написал еще несколько песенок. Поневоле ждешь чего-нибудь хорошего.


— Мне сейчас трудно писать... Я когда-то «Леньку Королева» — и слова, и музыку — сочинил за пять минут. А сейчас у меня на песню уходит месяц, на стихотворение — чуть поменьше. Жена говорит, что в текстах банальности...

— Булат Шалвович, я бы хотел говорить об этом, а не о политике. Но мы разговариваем между двумя турами выборов российского президента, так что простите меня.

— Ничего, все мы в этом варимся... Я потому не люблю таких разговоров, что начинаю повторять общеизвестное, складываются формулы, штампы... и, в общем, я перестаю быть интересен сам себе. Так мне надоела вся эта ситуация нашего топтания на месте, что хочется как-то исхитриться и продолжить движение вперед. Но как это сделать, я не знаю.

— А движения так-таки нет?

— Есть, но очень медленное. Мне понравился ответ одной семилетней девочки, которую показывали по телевизору. Спрашивают ее: ты про выборы слышала? Слышала, сказала она. И за кого надо голосовать? Она отвечает: за Ельцина. Почему? Ведь мы никуда не движемся! Она серьезно произносит: лучше стоять на месте, чем идти назад.

Можно сейчас во главе страны поставить гения, и будет то же самое. Мы не представляем, как жить по-новому, никогда не были готовы к этой ситуации. Рабство и агрессия в психологии нашей и в генах.

— А мне кажется, люди стали терпимее. И вообще поумнели за последнее время.

— Наша национальная болезнь — путать терпимость с неприхотливостью. Мы потому терпим, что нам немного надо. И я не знаю, стоит ли умиляться терпению страны. На фронте нас кормили баландой, жуткой... И одних с нее воротило, а другие были счастливы: горячее трехразовое питание!

Я говорю соседу: Иван, засыпь лужу перед домом, ходить неудобно! Хоть песку брось! Он отвечает: «Да ладно, подсохнет!» — и продолжает обходить эту огромную лужу... Это такая терпимость. А обо мне однажды написали, что я люблю комфорт. Да, я люблю комфорт. Я засыпаю лужи.

— Я слышал, вы были одним из инициаторов предвыборного концерта на Васильевском спуске — довольно мощная пропагандистская акция...

— Нет, не был. Без меня меня женили. И письма я никакого не подписывал, и в афишу этого концерта меня вставили без согласования. Впрочем, что удивляться — в Петербурге распространили листовку в поддержку Яковлева, там всякие пышные слова о нем и подписи: Фазиля Искандера, Марка Захарова, моя... Я не видел Яковлева в глаза. Роспись стоит не моя. Звоню Захарову, Фазилю — они и не думали ничего подобного подписывать. Во время выборов именами распоряжались, как хотели.

— В чьей же предвыборной кампании вы согласились бы участвовать?

— Ни в чьей.

— Вы без колебаний проголосовали за Ельцина?

— Я не видел другого. Через четыре года я, возможно, с удовольствием проголосую за Явлинского, но пока он, по-моему, не дозрел до того, чтобы быть президентом России. Он еще молод и довольно тщеславен. Посмотрим, что будет к следующим выборам. Что касается Ельцина, — я знаю, на что он способен и чего от него ждать.

— Что вы скажете на стандартный упрек в адрес Ельцина: он не сделал ничего хорошего, ему не с чем войти в историю России?

— Не забывайте, он ведь тоже советский человек, носящий в себе все наши бесчисленные болезни. Он мог бы поддаться им, как поддавался иногда подлым советам и увещеваниям, но пока на нашу свободу не посягает. А что ему нашептывали это, я уверен.

— Ельцин кажется вам внушаемым?

— Во всяком случае, не настолько кровожадным, чтобы самостоятельно начать чеченскую войну. Я ставлю себя мысленно на его место и понимаю, что иногда вел бы себя совершенно не так. В каких-то случаях мог бы наломать дров.

— А что вы сделали бы не так, как он?

— Я иногда в мечтах своих позволяю себе за него решать... Например, в августе 1991 года, наверное, стоило бы устроить процесс и заклеймить компартию. Стоило запретить участие в госдеятельности тем, кто при коммунистах занимал крупные посты. Он этого не сделал, и сейчас мы за это платим.

— А вы без отвращения восприняли все эти предвыборные поспешные раздачи задержанных зарплат, повышения пенсий? Все откровенные подачки?

— Да, отвратительно. А что делать? Я не знаю, был ли другой вариант поведения перед выборами.

— Чем вообще, по-вашему, сейчас можно понравиться большинству населения?

— Меня никогда не интересовало мнение большинства. Это самая малоинтересная и малограмотная категория. А вообще в нашей истории нет личности, которая, находясь у власти, нравилась бы всем. Лично мне симпатичен Александр II — не только потому, что он отменил крепостное право, но и потому, что начал судебную реформу, например... Но вспомните о его ужасной гибели.

— А как вы расцениваете предвыборные сдачи ельцинского окружения? Как, например, узнали о падении Коржакова и Барсукова?

— Услышал утром 22 июня, по телевизору. Вздрогнул. Радостно вздрогнул, признаюсь. Мне понравилось, что погнали голубчиков. Я с ними незнаком, но считаю себя неплохим физиономистом и часто видел их в программах новостей. Не знаю, насколько справедливы были слухи о готовящемся путче (путча, по-моему, никакого не было), но ясно, что они собрались «проучить их всех за нашего Грачева». А Грачев — завмаг. Типичный завмаг. От него избавились с большим опозданием. Барсуков публично и громогласно назвал всех чеченцев жуликами. Коржаков тоже не внушал мне никакой симпатии.

— Но хорошо ли друзей-то сдавать ради победы, Булат Шалвович?

— Какие же это друзья? Это окружение, которое пыталось влиять... Хорошо, что им помешали. Это вовсе не значит, что я не вижу у Ельцина недостатков. Боже упаси! Но я и у себя их вижу сотни...

— Например?

— Зачем мне их вслух перечислять? Я только подозреваю, что и Черчилль был не святой, не говоря уж о де Голле.

— Вы видели на фронте людей, подобных генералу Лебедю? И как он вам вообще?

— Да, видел. Обычно это были добрые люди, маскировавшие свою застенчивость этакой наполеоновской свирепостью. На фронте уважали командиров, которые не были хамами. Я одного такого помню: не дай Бог было ему не подчиниться, он был человек очень жесткий, но зато мог рядом с тобой посидеть в окопе, расспрашивая о твоей семье или вдруг рассказывая о своей.

— А не опасен ли хороший солдат в большой политике?

— Почему он должен быть опасен? Политику мешает не наличие у него качеств хорошего солдата, а отсутствие качеств хорошего политика.

— Вернемся к физиогномике. Лицо Зюганова кое-кому говорит о надежности и воле...

— Ничего подобного. Мне он отвратителен. Лукавая, хитрая посредственность, которая увидела возможность ухватиться за власть и покомандовать. Якобы он что-то сможет и всех нас облагодетельствует. Ничего он не сможет, никогда и ни при каких обстоятельствах. Это человек, склонный к растерянности... Слабый человек. Вспомните, как он легко взлетел — и как резко изменилось его лицо, когда начались первые трудности.

— А то у Ельцина не менялось!

— Менялось. И мне нравится, как оно меняется, когда этот человек сознает свои ошибки. Очень мучительно... Зюганов же, доктор философии, не понимает, что коммунистическая идея утопична и неосуществима. Между тем, с моей точки зрения, это уровень седьмого класса. У нас, впрочем, докторские степени по философии кому только не давали... А вот если он все понимает и все равно лезет к власти — это уже мерзость вполне сознательная.

— Сейчас все хотят консолидировать нацию. Вы не задумывались, чем бы нас всех можно сцементировать? Раскол-то уже невыносим...

— Во-первых, это уже не такой непримиримый раскол. Я вижу, что на коммунистических митингах все меньше народу, в основном старики... А во-вторых, жизнь надо сделать нормальную. Выскочим из кризиса, и вопрос снимется. Пока я не вижу способов снять противостояние — злобы слишком много.

— Но как же! Вот и на любви к вам пытаются объединять людей, «Белорусский вокзал» показывают по всем каналам...

— На любви ко мне объединить никого не получится, на меня ходят вполне определенные люди... Что касается «Белорусского вокзала», мне вновь и вновь приходится отвечать на возмущенные упреки: как вы могли написать «Мы за ценой не постоим»? Я отвечаю: да, не жалеть крови — это еще одна болезнь наша российская. Но я эту песню писал не от своего теперешнего лица. Это взгляд на войну из окопа. И вот в окопе — да, это было так, я ручаться за это могу.

— Нас ведь еще пытаются объединить национальными праздниками. Например, Днем Победы... Как вам его отмечания в этом и прошлом году?

— Я не люблю, когда начинаются парады, фейерверки, гуляния, блины и прочая вещь... По-моему, в День Победы всем надо просто на полчаса выйти на улицу и постоять со склоненной головой.

— Вы с женой написали сценарий о Пушкине в Одессе. Вообразите себе фантастическую ситуацию: в Одессе выбирают губернатора. Пушкин пошел бы на выборы?

— Думаю, по настроению. Мне трудно представить себе голосующего Пушкина, я вообще не очень представляю себе выборы в той России... Но случись такое, он бы пошел. И нахулиганил. Ему было... сколько? Господи, двадцати пяти не было! Конечно, написал бы замечательный пашквиль на Воронцова... А я вот в двадцать пять лет не похулиганил бы.

— Почему?

— Как же, дали бы мне похулиганить в мои двадцать пять... А сейчас уже и не хочется.

— У вас нет пастернаковского комплекса вины перед народом, соблазна жить «в труде со всеми сообща и заодно с правопорядком»?

— Пастернак был из другого века. Он нес в себе все страдания и болезни российской интеллигенции. Для него вина перед народом была, конечно, не пустым звуком. А я не знаю, что такое народ. При большевиках считалось, что есть рабочие и крестьяне, а интеллигенция с ними едина. То есть она не народ. Я с этим применительно к себе никогда не соглашусь. Народ — культурно-историческая, политическая категория, а те, кто собираются на площади, — это в лучшем случае публика, население, в худшем — толпа. У меня перед ними вины не может быть. Перед обществом — может: что-то написал не так, спел не так...

А быть со всеми сообща... Сроду у меня не было такого соблазна. Я по природе своей одиночка. Заодно с правопорядком? Знаете, идеальное государство — это большая жилищная контора. Она меня обеспечивает работой и защищает. И все. Не понимаю, с чего я должен восторгаться, ликовать, махать руками по его поводу.

— А какой смысл вы вкладываете в слово «порядок», звучащее ныне столь часто?

— Порядок в общем, в лозунговом смысле наводится очень легко. Вы себе примерно представляете, что это такое. А сам я полагаю, что порядок — то, что внутри, в душе. Он не наводится, он должен исходить от нас. А мы грубы, озлоблены и завистливы, к сожалению.

— Вы не жалуетесь на спад интереса к себе?

— Я не жду особого интереса. Меня знала сотня интеллигентов, и было хорошо. Сейчас мне трудно выйти погулять — тут рынок рядом, предлагают курочку бесплатно, спрашивают о политике...

— И что вы?

— Стараюсь не быть учителем. Говорю, как думаю.

— А курочку?

— Курочку не беру.
This page was loaded Sep 22nd 2019, 5:42 am GMT.