?

Log in

No account? Create an account
Дмитрий Львович Быков, писатель
"Хоть он и не сам ведет ЖЖ, но ведь кому-то поручил им заниматься?" (c)
Анна Аликевич // "Textura.club", 25 сентября 2018 года 
29th-Sep-2018 08:25 am
berlin
Флагман ностальгической тенденции в современной «большой прозе»

О новых книгах Алексея Варламова, Шамиля Идиатуллина, Александра Архангельского, Дмитрия Быкова, Романа Сенчина.

Москва душила в объятьях
Кольцом своих бесконечных Садовых…
(В.В. Маяковский)


Сейчас то время, когда, как теперь принято говорить, «мейнстримом современной прозы» становится большой реалистический роман, посвящённый событиям советского прошлого (20-е – 80-е). Отчасти это связано с тем, что авторы из уже сформировавшейся плеяды, которых принято называть маститыми, представляющими костяк серьёзной и мыслящей отечественной традиции, создали целую Атлантиду рефлексирующей литературы о временах собственной юности. К 2010-м эти люди достигли зрелости, способности пересмотреть события самых ярких лет своей жизни – детства и отрочества, – а внешним толчком, вероятно, стала внутренняя рифма с сегодняшней Олимпиадой или её ожиданием. События, сегодня скорее внешние для нас, в те далёкие времена были чуть ли не внутренней жизнью каждого, вовлечённость в общественные процессы была в разы больше, и вообще, всё было устроено совсем по-другому. И как именно по-другому, нам с любовью к тому «прекрасному времени» и восстановлением мельчайших его подробностей рассказывают Алексей Варламов, Шамиль Идиатуллин, Александр Архангельский, Роман Сенчин; но и другие авторы, углубившиеся в годы тоталитаризма, – Дмитрий Быков, Гузель Яхина, Наталья Громова, – тоже не могут быть оставлены нами без внимания. Вероятно, пришло время художественного осмысления этого этапа истории, хотя положенных 50-ти лет ещё и не прошло.

Пусть Алексей Варламов в новой книге и замечает, что «ностальгия по небывшему» – выражение некорректное, но феномен «ностальгической прозы» действительно связан с романтизированным «довидением» перспектив и событий 70 – 80-х гг1. Как-то странно было бы ностальгировать, то есть испытывать светлую грусть по, скажем, 30-м или 50-м, согласитесь? Язык не повернётся искать признаки розовой дымки в жизнеописаниях шульмейстера Баха (20 – 30-е) или поэтессы Берггольц (20 – 50-е), ставших главными героями двух знаковых «больших книг» этого года. А вот более поздние времена с менее трагическими и более дискуссионными проблемами дают обширную почву для интерпретаций. Авторы, большей частью современники событий, а не архивные труженики, ещё и «используют» автобиографического героя, таким образом, жанр художественный соединяется с дневниковостью. Погружение в собственное прошлое, ставшее не мрачным многоточием (герои Быкова, Громовой), а источником прекрасных миражей, даёт возможность ощутить себя не только жертвенно-пассивной частью истории, но и её героем. Недаром именно на 70 – 80-е приходится иллюзия «массовой элитарности», когда деревни изрядно опустошены в пользу города, вчерашние обитатели барака и коллективного помпезанса въехали в собственное жильё, высшее образование стало настолько популярным, что заходит речь о его общедоступности, а народившееся третье советское поколение ощущает себя чуть ли не хранителем культуры, носителем уникального комплекса знаний, наследия и новой традиции. Если верить, что культура есть последняя стадия цивилизации, то к 80-м, по этой теории, советская «накопительная система» состоятельности личности должна была достигнуть своей высшей точки, дав нам, по меткому выражению Вознесенского, «творянина». Катастрофа перестройки частично уничтожила эту сложную, но оказавшуюся хрупкой личность, сформированную послесталинским, позднесоветским временем: книга Романа Сенчина «Дождь в Париже» (М. АСТ, Редакция Елены Шубиной, 2018) подробно и обстоятельно описывает процесс морального и физического распада индивида и государства – по словам Галины Улановой, ещё более губительного, чем любые ужасы внутри империи на протяжении её существования (что спорно, но является характерным свидетельством).



<...>

III. «Плохой» Миша Дмитрия Быкова

Причин, по которым в этой статье мы затрагиваем роман Дмитрия Быкова «Июнь» (М.: АСТ, Редакция Елены Шубиной, 2017), две. Первая — ещё и двух лет не прошло со дня его выхода в свет, он подходит под тенденцию «экскурса в советское прошлое» по формальным признакам. Архивная вещь о самом конце 30-х, будни ИФЛИ и Метростроя, столичное предвоенное пространство, интеллигентная семья, мятущийся герой. Конечно, это роман-исследование личности, он почти не имеет отношения ни к «ностальгической традиции» (времена не те!), ни к специфике советского сознания (да и когда это сознание закончило формирование? В 70-е? Тогда здесь нужно говорить о «сознании переходного периода»?). Однако есть и второй момент, он для нас важнее, – это анализ обратной стороны медали героя. Если Варламов, Идиатуллин и Архангельский (да что там, даже Сенчин со своим тувинским патриотом-остеклителем), условно говоря, смотрят «хорошими глазами» на «плохих», то герой Быкова смотрит «плохими глазами» на «хороших». Инфанты Павлик, Артурик и Алёша – всё-таки «хорошие ребята», а вот единственное достоинство Миши — его несклонность обелять свою дурную сущность, справиться с которой он, может, и хотел бы, но это сильнее его.

То, о чём Борис Кутенков упоминает в интервью с Архангельским на «Textura», – разнице между временным прописанным контекстом и условными декорациями, в которых удобнее так и эдак вертеть героя с признаками альтер эго, – в книге Быкова очевиднее всего. Не фон и тип сознания тут главное, а альтер эго любимое, весьма достоевское, маленький Свидригайлов Миша (Давид Самойлов, как объясняет нам Алексей Колобродов в статье на «Rara Avis», копанием в котором и занят автор, а теперь ещё и мы. Можно по-разному относиться к подобному леонидандреевскому психологизму и совмещению выбранного контекста с вневременным героем (как будто коммунистический подлец и негодяй в корне отличался от николаевского, например) – считать это беллетристичностью, склонностью автора везде пихать искажённый вариант себя и т.д. Но ведь это не критический разнос или поиск недостатков в увлекающей и вполне характерной прозе Быкова, тем более все уже и так привыкли, что Дмитрий Львович просто есть, и разбирают его только для порядка. Это поиск героя, раз уж мы решили, что контекст здесь – контекст и не более. Такая спортивная площадка с тренажёрами, на которых проверяют возможности и потенциал тренирующегося: а вот разнос на собрании и публичное осуждение, а вот предвоенный военкомат, а вот лечебница и тяжёлый труд санитара, а вот мир «бывших и выпавших из жизни» («дно») и т.д. Насколько это все соответствовало истине того времени? Не подобно ли это реконструкции компьютерной игры? Кто жил тогда, тот знает, к сожалению, спросить уже почти не у кого. Вернёмся же к герою — для этого мы здесь.

Что же, Гвирцман – еврей анекдотического толка, который, может, и есть в каждом, но не в каждом он побеждает. Он косит от призыва в годы ВОВ (потому что ему банально страшно); мечтает изнасиловать женщину, которая его мучила; насмехается над погибшим героем войны (который есть собирательный образ поэтов Когана и Кульчицкого); кощунственно видя в нём честолюбца, постоянно трясётся за свою шкуру на институтских собраниях; всюду протежируем своим папочкой-врачом – и даже, с позволения сказать, любовь носит у него чисто животный характер, никак не затрагивая сердца, несмотря на весь его выученный наизусть книжный шкаф классики XIX века и уникальную память. И всё же в Мише есть привлекательная сторона. Он признаёт перед собой и другими свою сущность, более того, он несчастен из-за своей природы, которую хотел бы изменить, но не в силах. Его инстинкты и эмоции не имеют сознательной мотивации, он не принципиальный негодяй или холодный доносчик, делающий себе карьеру в системе. Трусость и боязнь смерти, минутная жажда мести обидчику, зависть по отношению к обожаемому другими герою, приставания к не самым моральным женщинам, 5-я графа и интеллигентное происхождение, никак не облагородившее души, – это ещё не преступления. Вот о чём как бы пытается сказать автор – или это так слышится. Помните к/ф «Адвокат дьявола?» (или роман «Братья Карамазовы»?), этот главный вопрос, на который, оказывается, можно дать совершенно противоположные ответы: «То, что человека не любят, еще не достаточно, чтобы признать его виновным в убийстве, не так ли?». «Антигерой» Миша несёт в себе много человеческого, признавать существование другой стороны даже в достойных людях необходимо, другой вопрос, нужно ли её выпячивать. Вместе с тем, странное дело, в каждом живёт какая-то часть Миши (как и Павлика, кстати, – в этом они похожи). И благодаря такому персонажу человек менее боится рассмотреть её и признать её наличие: это не преступление – быть человеком. Пусть даже не самым хорошим. Это не преступление – быть собой, казалось бы, азбучная вещь для эпохи гуманизма. Но «Какое, милые, у нас тысячелетье на дворе?»

– Ты, Гвирцман, всё про себя, – сказала Валя ласково. – Ты потому и не видишь ничего.
– Согласен, мне всю жизнь это говорят. Но я не скрываю хотя бы.


<...>
Comments 
29th-Sep-2018 07:35 am (UTC)
Какое глубоко личное отношение, даже, я бы сказал, интимная обида. Хочется посочувствовать молодому и уже такому уязвлённому автору. Но он по крайней мере привык, что я просто есть: идеальный писательский статус, если вдуматься.
29th-Sep-2018 07:39 am (UTC)
Но знать, кто такой Николай Отрада, просто чтобы не писать глупостей про Когана и Кульчицкого, - литературному обозревателю не помешает.
This page was loaded Sep 19th 2019, 11:12 am GMT.