Алексей Евсеев (jewsejka) wrote in ru_bykov,
Алексей Евсеев
jewsejka
ru_bykov

Categories:

Дмитрий Быков // "Story", №11(118), ноябрь 2018 года

рубрика «Love story»

Девушка по кличке Феномен

История Горького и Андреевой — пример чего-то большего и по-своему более трогательного, чем любовь. Тут перед нами братство нелюдей — двух нечеловеческих существ, которые внешне мало чем отличаются от обыкновенных, но устроены, совершенно иначе. И вот они знают это друг о друге, и только это их сближает, — но этого достаточно, как иногда общей болезни или общего таланта бывает достаточно для полноценного романа.

1

Максим Горький и его вторая (гражданская, никогда официально не зарегистрированная) жена Мария Андреева были представителями русского модерна, и притом едва ли не самыми знаменитыми. А человек модерна — это совсем не то, что мы с вами. Они были представителями новой людской породы, теми сверхчеловеками, которых ждал и интуитивно почувствовал Ницше; то, что пытались выдать за сверхчеловека фашисты, нацисты и прочие сверхнедочеловеки, было на самом деле жалким суррогатом, обывательской потугой на величие. Животные, вообразившие себя хозяевами фермы. А от сверхчеловека в его подлинном значении очень мало что осталось: почуяв новую эволюционную ступень, человечество интуитивно кинулось от неё защищаться, оно развязало две мировые войны (по сути — одну тридцатилетнюю) и кинуло в топку этих войн новое поколение. Других причин у этих войн не было — потому что экономические противоречия есть всегда, а бессмысленные, страшные по своей иррациональной кровавости бойни развязываются только при попытке человечества прыгнуть выше головы. От модерна вообще очень мало что осталось: несколько текстов (всё-таки ещё носящих на себе слишком явный отпечаток человеческого), воспоминания и неудавшийся советский проект, который потом ещё долго издыхал.

Черты человека модерна видятся нам смутно, и мы их наметим здесь весьма приблизительно. Это, во-первых, совершенно новый мозг: гигантская память («Память, слава Богу, лошадиная», — говорил со злобным восхищением дедушка Горького), нечеловеческая работоспособность, умение считать комбинации. Проще говоря, люди модерна очень умны, но их ум, пожалуй, слишком машинный, чересчур рациональный. Творчество их тоже своеобразно и рассчитано прежде всего на таких, как они. Особенности повествования у модернистов мы рассмотрим ниже, когда разговор дойдёт до литературы; что до актёрской игры, судить об игре Андреевой нам приходится по обмолвкам современников, которые не так много о ней написали. Они были словно в шоке от неё, и это понятно: в человеческих терминах такое не интерпретируется. Все сходятся на том, что перед ними было существо неземное, но всегда ли это хорошо — вопрос.

Далее, люди модерна безэмоциональны в обычном смысле, то есть они сторонятся навязанных эмоций — отчаяния, стыда, фарисейского почтения к страданию; при виде чужого счастья или горя они не испытывают ни ужаса, ни зависти, с эмпатией у них вообще очень худо. И она, собственно, не нужна им. У них другие способы взаимодействия с миром, а эмоции — своего рода возвратные токи, побочные эффекты. Они только мешают делу. Для восприятия модернистского искусства эмоции тоже не особенно нужны. Что, Базаров глух к прекрасному? Нет, просто он видит прекрасное в другом: в соразмерности всех частей организма лягушки, в собственном великолепном интеллекте... Человек модерна беспрерывно удивляется себе, это и есть главная тема его искусства. Так удивляется себе «Посторонний» Камю, бессильный понять, почему это он всем и всему посторонний. Это он Горького мало читал, потому что абсурдность человеческого существования, эмоций и стремлений именно у русских модернистов выскочила на первый план, а там уж подключились французы со своей «Тошнотой». Их ещё тошнило, а нас тут уже вырвало.

Человек модерна всё подвергает анализу, как Фрейд, основа учения которого — именно в психоанализе, в попытке вытащить на свет бессознательное, а не в эротизации всего и вся. Эрос и Танатос вообще дело десятое, а вот рациональный подход к собственной психике, прустовское дотягивание всего «до светлого поля моего сознания» — это и есть основа модерна. Совершенная нетерпимость к мистике. Всё объяснимо, и это естественная позиция для того, кто сам хочет стать Богом: на мистику и непознаваемое может кивать верующий, а Бог обязан знать, как всё устроено. Он мастер в мастерской, ваятель, зиждитель. И рождён он не для того, чтобы чувства испытывать, а чтобы дело делать.

Вот оно, это-то, и есть главное: человек модерна живёт, чтобы работать, а не наоборот. Для него на первом месте дело, причём скорее в количественном измерении. Всё для работы, ничто для рекреации. Процесс скучного повседневного труда модернист ненавидит, бессмысленная механическая работа его бесит, его интересуют открытия, свершения, подвиги. И жизнь должна быть устроена так, чтобы бесконечному познанию и творчеству ничто не мешало: мешает — побоку! К людям, просто к людям, такие модернисты настроены даже не агрессивно, а просто игнорируют всё человеческое, как мусор.

Таким был Ленин — фактически инициатор этого брака, посажённый отец, если бы у модернистов бывали посажённые отцы.

2

Равенство их изумительно. Разница в возрасте была четыре месяца: он родился в марте, она — в июле 1868 года. Детство у обоих было тяжёлое, хотя и по-разному, и оба всю жизнь демонстрировали качества, ровно противоположные тем, которые в них пытались воспитать. Думаю, корень собственной её кажущейся безэмоциональности кроется в таком эпизоде: «Думая развить во мне доброту, когда мне было четыре года, он (отец. — Прим, авт.) читал со мною сказки Андерсена, и, когда я при трогательной истории об умершей птичке, которой забыли поставить воды в клетку, горько плакала, он радовался. Боюсь, что эти истории больше развивали излишнюю чувствительность и нервозность вместо доброты». Семья вообще была театральная, не только по профессиональной принадлежности, но и по атмосфере беспрерывного, иногда весьма артистичного притворства. Отец — главный режиссёр Александринки Юрковский. Как она выглядела в отрочестве — всякий может увидеть по иллюстрации Репина к «Каменному гостю», он с неё рисовал Дону Анну. Замуж она вышла в 18 лет за крупного железнодорожного чиновника Андрея Желябужского, старше неё вдвое. Её свободы он никак не стеснял, практиковались романы с обеих сторон и вообще свобода в истинно модернистском духе. Тут любопытно было бы параллельно излагать биографию Горького: семья его была хоть и далеко не нищая, но от культуры предельно далёкая, и, как справедливо замечал Чуковский, все там только и делали, что изобретательно мучили друг друга. Горький с 12 лет жил «в людях», то есть много работал и потом много странствовал; в 18 лет — ровно когда Андреева вышла замуж — пытался покончить с собой на почве глубокого несовершенства мира; после этого опыта считал самоубийство смешной и постыдной капитуляцией. Истинное своё призвание оба нащупали поздно: он — в 1892 году, напечатав на Кавказе первый свой рассказ «Макар Чудра», она — в 1894-м, когда впервые вышла на сцену со Станиславским в пьесе Островского «Светит, но не греет». Собственно, она и в 1886-м, сразу после замужества, когда муж работал на Кавказе, играла в Тифлисском театре, но всё это было дилетантство. Именно там, по имени мужа, взяла она псевдоним Андреева. Желябужская — это очень уж длинно. Ну-с, а будущий гражданский муж взял себе псевдоним Горький — не потому, что жизнь у него горькая была, как объясняли в советской школе, а потому, что он намеревался говорить читателю вещи неприятные. То, что Андреева и Горький оба были в действительности не Андреева и не Горький, многое в них проясняет; и в самом деле оба всю жизнь проходили в масках, но что было под этими масками — едва ли сознавали они сами.

Обоим сопутствовал быстрый успех. Андреевой — в модном театре, в котором она участвовала ещё со времён Московского театрального кружка, дававшего спектакли на крошечной сцене охотничьего клуба. Горькому — в издательстве Дороватовского и Чарушникова, где в 1898 году вышли два тома его «Очерков и рассказов» — и беспрерывно допечатывались; по тиражам он скоро догнал Толстого и перегнал Чехова. Отношение к нему в литературе было двоякое — одни негодовали по поводу «красивого цинизма», как заклеймил его метод Михаил Меньшиков, другие восхищались молодым писателем из народа, который принёс с собой новую правду об этом самом народе. Выходцев из гущи в литературе было мало, и потому приходилось верить всему, что они говорили: правды о народе не знал никто, а сам народ молчал. Очень немногие догадывались, что Горькому вообще не очень нравятся люди, а социальные условия — это уж так, вторичное; он собирался переучредить человека в целом, пустить его на переплавку, и людьми будущего казались ему только босяки, которые уже сейчас отвергли этот неправильный мир и выпали из него (не на дно, а в иное измерение). Свой скепсис относительно человека он умело прятал, вообще умел нравиться, очаровал поначалу Толстого, который прямо писал, что полюбил его, и даже Чехову показался милым простолюдином, подающим надежды. Оба довольно быстро его раскусили: Чехов заметил грубость его души, плохое отношение к домашним, Толстому же он вообще показался инопланетянином: «У него душа соглядатая, он пришёл откуда-то в чужую ему Ханаанскую землю, ко всему присматривается, всё замечает и обо всём доносит какому-то своему богу. А бог у него — урод, вроде лешего или водяного деревенских баб». Но Горького полюбил массовый читатель, только что народившийся с ростом грамотности: Горький рассказывал интересно, а главное — про то, что этого читателя окружало. Проститутки, конечно, больше любят почитать про графов и баронов, а пролетарии — про аристократические страсти; но Горький, в сущности, эти самые страсти им и давал — только погружал их в босяцкую или мещанскую среду. Прочитайте хоть «Мальву». Так что писатель он самый что ни на есть массовый, за эти-то страсти-мордасти его и любили. Сложнее с Андреевой. За что так полюбили её? Почему она породила настоящий культ? Почему даже после брака с Чеховым Книппер не могла затмить её?

Вспоминают её голос, звонкий, как лесной ручей (критика тех времён вообще очень напыщенная), рыжие — светло-каштановые — волосы (любопытно, что они оба с Горьким были рыжие), огромные глаза, в которых как бы вся чистота и в то же время весь опыт... такое очарование порока, чрезвычайно тогда модное...

Похожих портретов мало, то есть мало таких, по которым можно бы понять, что это было такое. Репин оставил отличный портрет Андреевой (1905), и вот там безжалостно изображена она настоящая. Она позирует с видом картинно-задумчивым, но видно, что она капризна, своевольна и очень себе на уме. Ей на этой картине 37, на вид едва ли 25 — она вообще всегда выглядела младше своих лет, и можно, пожалуй, понять, что в ней находили.

Станиславский, увидев её и прослушав, сказал: наконец у нас есть готическая актриса! Что он имел в виду — никто не понял, и она тоже, но мы-то понимаем. Да, она готическая актриса, на Ибсена, на Стриндберга; актриса прерафаэлитской внешности, прекрасна, как ангел небесный, как дэ-эмон, коварна и зла. Женщина, которая выглядит невинной, но знает многое; классическая героиня р-роковой любовной драмы начала столетия. Готика — это представление, что мир лежит во зле; и Станиславский в ней ох как не ошибся.

И вот интересно, оба они с Горьким одновременно вышли из моды. Женщину роковую, порочную, вечно юную, ненасытную и неутомимую, расчётливую и обольстительную, как сама жизнь, вытеснил другой типаж, который мы и знаем как женщину Серебряного века: вечно печальная, одухотворённая, меланхоличная — сперва Черубина, потом Ахматова. Горький тоже быстро вышел из моды — начался упадок, декаданс, революционность надоела сначала читателю, потом и писателю, весьма чуткому к требованиям публики и сильно зависевшему от неё. Таковы все заложники раннего успеха — они постоянно оглядываются на мнения публики, как на барометр. Но симптоматично, что оба они были актёрами во всём, постоянно позировали, друг перед другом в том числе.

Впрочем, до этого перелома в их биографиях — когда реакция простёрлась над Россией и оборвала их триумфальные карьеры, — было ещё десять лет. А познакомились они в 1900 году, когда МХТ поехал в Крым, в Севастополь, показывать Чехову «Чайку»; все четверо — Чехов, МХТ, Андреева и Горький — были на пике славы.

3

Она этот момент описала подробно и беспристрастно: весна 1900 года, жара, она играет Гедду Габлер, любит пьесу и роль, за кулисы приходят Чехов и Горький, показавшийся ей сразу очень высоким. Горький от смущения басит, чертыхается: «Чёрт знает, как это великолепно!» — и вдруг она видит его ярко-голубые глаза (ядовито, купоросно-голубые — писал ядовито-купоросный Бунин), замечает сконфуженную улыбку, и сразу он кажется ей ужасно милым. Таким, как ей и представлялось по прозе: сердечным. (Вот уж странно было составить о его прозе такое представление! Но он умел производить такое впечатление на неофитов: казалось, что ему жаль людей, брезгливость вообще легко принять за жалость.) А дальше они стали встречаться чаще и чаще, и Горький её совершенно очаровал, поскольку — в этом нет никакой тайны — женщины любят опытных, умелых рассказчиков. Рассказывал он первоклассно. Любят они вообще-то тех, кто умеет слушать, и слушать — и запоминать — умел он тоже бесподобно; но, конечно, его сценки, рассказы о странствиях, бесконечно повторявшиеся и почти не варьировавшиеся устные новеллы из богатого опыта странствий — всё это действовало неотразимо. В известном смысле, конечно, «она его за муки полюбила»; но и за славу, и за то, что за ним всюду ходили толпы, и за то, что его обожали курсистки, студентки и молодая интеллигенция. В рассказе о начале их отношений, скуповатом и избирательном, она совершенно умалчивает о двух обстоятельствах: во-первых, к моменту их знакомства у неё был в разгаре роман с Саввой Морозовым, а во-вторых — ещё более бурный роман с марксизмом. До вступления в партию было ещё далеко, но феноменальная её способность добывать деньги, впоследствии обеспечившая ей партийную кличку, была уже известна.

И тут, значит, произошло роковое: Горький стал работать для Художественного театра, написал сначала «Мещан», потом «На дне» и стал бывать в театре регулярно и там увидел Морозова. Познакомился (за четыре года до того он его приметил на Нижегородской ярмарке, но — издали). Сам Горький вспоминает так: «Я встретил Савву Морозова за кулисами Художественного театра, театр спешно готовился открыть сезон в новом помещении, в Камергерском переулке. Стоя на сцене с рулеткой в руках, в сюртуке, выпачканном известью, Морозов, пиная ногой какую-то раму, досадно говорил столярам: «Разве это работа?» Меня познакомили с ним, и я обратился к нему с просьбой дать мне ситцу на тысячу детей — я устраивал в Нижегородском манеже ёлку для ребятишек окраин города. «Сделаем! — охотно отозвался Савва. — Четыре тысячи аршин довольно? А сластей надо? Можно и сластей дать. Обедали? Я с утра ничего не ел. Хотите со мною? Через десять минут». Глаза его блестели весело, ласково, крепкое тело перекатывалось по сцене легко, непрерывно звучал командующий голос, не теряясь в гулкой суете работы, в хаосе стука топоров, в криках рабочих. Быстрота чётких движений этого человека говорила о его энергии, о здоровье».

Ну, не столько об энергии либо здоровье, сколько о невротичности; но Горький видел то, что хотел видеть. Черт вырождения и зарождающегося безумия он в Морозове не замечает или их игнорирует. Андреевой тоже запомнилось это время: «Это было во временном помещении, взятом для весенних репетиций, — в театре был ремонт. Помню, за большим столом сидели Немирович, Станиславский, Морозов, Алексей Максимович, Шаляпин, рядом с ним, почти обняв его, Пятницкий». Горький пришёл читать «На дне», сам разрыдался при чтении. После громового успеха постановки (Андреева играла Наташу) она, по собственным воспоминаниям, впервые прилюдно крепко обняла и поцеловала автора. Неприлюдно, стало быть, это не раз уже бывало.

Она о многом умалчивает, в мемуарах это оговорено странной фразой: «До тех пор мне в голову не приходило вглядеться в людей не своего круга и жизни, помимо той её стороны, о которой, к сожалению, я лишена возможности писать правдиво и откровенно и которой поэтому не касаюсь вовсе, — я говорю, конечно, о так называемой подпольной стороне». Эта тёмная оговорка сопровождается комментарием: из каких-то опасений она боялась рассказать о революционном подполье. Не очень понятно, чего было бояться в 50-е, когда это писалось. Вероятно, речь идёт о другом — о том, как расходуются добываемые ею деньги (в частности, средства, активно вытягиваемые из Морозова). Больше того, весь 1903 год вся большевистская к тому времени партия существовала исключительно на деньги от немецких (только!) постановок «На дне». Это позволяет составить представление об истинных доходах Горького, о том, как он ими распоряжался, — и о том, зачем Андреевой надо было непременно его к себе привязать. Горький стал для большевиков источником дохода, а вовсе не славы (его участие в делах партии никак не афишировалось). Зачем ему были большевики — вопрос иной. Проще всего сказать, что он страстно влюбился в Андрееву и не мог ей отказать, но это скорей о Морозове. Способность Горького вообще страстно влюбляться — под большим вопросом: человек он был холодный, несколько женофобный, как все ницшеанцы, и если переживал пароксизмы страсти, то страсти самой простой, физиологической. Ему нужен был товарищ, помощник, любовница, эффектная спутница — к способности женщин к душевному соучастию в собственном творчестве он относился с недоверием, думаю, с тех самых пор, как его первая гражданская жена Ольга Каминская заснула во время чтения «Старухи Изергиль». Надо быть действительно несколько извергиль, чтобы ночью, только что закончив рассказ, читать его спешно разбуженной женщине; но он считал эту вещь самым стройным своим сочинением! Она не оценила; и вообще он мало верил в их любовь к прекрасному. Женщина у Горького — почти всегда самка, никогда не божество; найти у него обаятельный женский образ почти невозможно — Ниловна, например, совершенно картонная. Так что с его стороны тут тоже был расчёт — для всякого молодого драматурга роман с актрисой перспективен и способствует славе. Это его несколько даже приближало к Чехову. Но главное — было у него чутьё на всякую новизну, на успех, на перспективность, и Ленина он с этой стороны оценил рано. Ленин был то, что надо. Видно было, что у него получится (иное дело, когда получилось, Горький был уже не тот — и с Лениным на некоторое время рассорился; но ненадолго). Так что Андреева была как бы привет из будущего, и он поверил в неё. Так строились эти отношения двух сверхчеловеков, у которых на первом месте всегда интересы дела, в том числе карьеры, а прочее так, приятные побочные эффекты. (Вот интересно, Андреева оставила детей мужу и виделась с ними очень редко. Изумительная холодность! Материнство, кажется, последнее, что может женщину удержать или растрогать, но она словно вовсе не слышит этого зова и с детьми общается эпизодически, и этой холодности нельзя скрыть, скажем, на их совместной — с сыном Юрой и всё ещё гражданским мужем Горьким — фотографии.)

Андреева и Горький несколько опьянели от первых успехов, и, хотя было им уже по 35 лет, иммунитета к славе у них не было; они решили взять власть в МХТ. Тут было не только соперничество Андреевой с Книппер, от которого театру было только хуже; тут было и соперничество Морозова со Станиславским. Чехов писал, что деньги-то он пусть даёт, но хозяйничать в театре ему нельзя: он купец и вкусы у него купеческие. Вкусы у него, положим, были довольно широкие, но у него была явная фаворитка — Андреева, и он не только покровительствовал ей, но и требования к репертуару выстраивал так, чтобы она блистала; больше того, хотя Станиславский понятия не имел об истинной роли Андреевой в большевистской партии, и он, и Немирович бесились от «горьковиады», то есть от политизации театра. Да, признавал Немирович, билеты на «Дно» рвут из рук, но при всей коммерческой успешности «горьковиады», успешности конъюнктурной, не художественной, театру она вредит. И тут возник уже не просто треугольник, а губительная, дикая конструкция: с одной стороны, Горький и Андреева, которых поддерживает Морозов, рыцарски влюблённый в Андрееву и исполняющий все её капризы, с другой — основатели театра и лучшие его артисты. Конфликт этот привёл к тому, что Морозов охладел к МХТ и фактически отошёл от дел.

Андреева настолько верила в собственный театр, который подарит ей главный меценат, что в 1904 году ушла из МХТ, в довольно грубой форме распрощавшись со Станиславским: «Я перестала уважать дело Художественного театра, я стала считать его обыкновенным, немного лучше поставленным театром, единственное преимущество которого — почти гениальный, оригинальный режиссёр. Я не скрывала этого, я об этом говорила громко. Вы испугались такого моего разочарования? Постарались вернуть моё уважение? Я не считаю, что изменяю своему богу, мой бог в моей душе жив, но я не хочу обманывать, я не хочу быть брамином и показывать, что служу моему богу в его храме, когда сознаю, что служу идолу в капище, только лучше и красивее с виду. Внутри него — пусто. Я верю в ваш талант. Человеку — я вам не верю. Вы не тот, что были».

Андреева не просто раскалывала труппу, перетянув на свою сторону главного спонсора и перспективного драматурга; весьма возможно, что она действительно верила в необходимость нового, радикально политизированного театра и раскалывала МХТ не только из личного тщеславия. Но в этом расколе она не брезговала никакими средствами, она пыталась Качалова, лучшего артиста труппы, увлечь за собой и поссорить со Станиславским! Качалов отвечал: «Как ни велика надо мной власть Станиславского, я почувствовал, что не в ней одной дело, что я легко мог бы не подчиниться ей, перешагнуть через неё, если бы... И вот в этом «если бы» вся штука — если бы во мне не заговорили, совсем неожиданно, благородные чувства — я не шучу, Марья Фёдоровна, — именно благородные чувства, какие редко, может быть раз в жизни, вдруг заговорят в человеке».

Её поведение было вот именно что неблагородно. Но она уже чувствовала себя хозяйкой положения, гражданская жена самого известного писателя в России и трагическая любовь самого богатого российского предпринимателя. Что именно было причиной симпатии этих двух, бесспорно, весьма незаурядных персонажей? Видимо, по-настоящему неотразимо бывает именно это сочетание, уже нами упомянутое: хрупкость на грани виктимности — и ледяной, острый, циничный ум, столь редкий в те времена, причём не только в женщине. В 1904 году — никогда более — Андреева была главной женщиной в России. За неё боролись — и рыцарственно ей служили — главный писатель и главный богач. В этом треугольнике, правда, есть ещё один неявный участник — будущее; и будущее, казалось, принадлежит ей и таким, как она.

В 1905 году случился облом, последствия которого Россия расхлёбывает и посейчас.

окончание следует
Tags: #ДмитрийБыков, story, тексты Быкова
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 0 comments