?

Log in

No account? Create an account
Дмитрий Львович Быков, писатель
"Хоть он и не сам ведет ЖЖ, но ведь кому-то поручил им заниматься?" (c)
Дмитрий Быков // "Что читать", №1-2, январь-февраль 2010 года 
8th-Jan-2019 10:43 pm
berlin
achtung! архивное
рубрика «Тема номера»

Как нам модернизировать руслит

Задача поставлена: нужна модернизация. Первые, вторые, а за ними и сто сорок пятые лица государства заявляют, что мы кругом отстали от мира — лет этак на 10-15, а то и больше. В науке отстали, в технологии отстали, в образовании отстали, ну и в культуре, само собой, тоже — иначе не ставил бы Сурков задачу инновационного прорыва, в том числе в области культуры.

А культура у нас — это в первую голову литература, потому что Россия — страна по преимуществу вербальная, а на кино нет денег. Литература не может остаться в стороне от общенародного дела. Она должна, как завещал великий Ленин в «Партийной организации и партийной литературе», стать его колесиком и винтиком.

Меняться надо, говорит Сурков, обновляться. Дать народу что-то новое, что-то нужное, вроде непригорающих сковородок. Что делать — мы привычные. Партия сказала — надо, васпонил, ясно, щас обновимся, не впервой.

С литературой у нас — как везде: сырьевая экономика, проживаем накопленные в недрах запасы. Сырьевой запас колоссальный — весь девятнадцатый век, весь двадцатый плюс эмиграция, — но все качаем, ресурс уже на исходе. Поскольку главная модернизация должна по идее происходить в сферах, где мы традиционно первенствуем, — энергетика, наука, оборонка, — следовательно, и процесс освоения недр надо как-то осовременить, переинтерпретировать русскую классику, взглянуть на нее с новой точки зрения. Беда в том, что это интуитивно, еще до всякого Суркова, начали делать Сорокин, Акунин и Пелевин — три кита литературы девяностых. Акунин, по изящному выражению Данилкина, подошел к персонажам и концептам прозы XIX века как Джек Потрошитель, смело пришивая нос одного ко лбу другого, и все это посыпано перчиком намеков на современность. Сорокин клонировал Толстого, Набокова и Платонова (последнего — успешно, остальных — мимо) в «Голубом сале». Пелевин в новом романе «t» сделал графа Т. и Достоевского персонажами шутера, причем и Т., и Достоевский при разительных внешних несходствах с оригиналами внутренне вполне аутентичны. То есть можно поверить, что в предлагаемых обстоятельствах они бы так себя и вели.

Беда в том, что подобное освоение идет у нас крайне поверхностно, как и вся прочая модернизация. Толстой — это борода и непротивление злу насилием, Достоевский — интерес к хтоническим сущностям и дружба с Победоносцевым, Владимир Соловьев просто хороший и пророчествует, плюс ненавидит тиранию. Пелевин всегда хорошо играл со штампами, самыми причем хрестоматийными, — но в «Хрустальном мире», скажем, помимо этой игры, есть и атмосфера ноябрьского Петрограда, сколь бы автор ни иронизировал над традиционными художественными задачами; в «t» нефть пошла уже полупрозрачная, негорючая. От слишком долгой эксплуатации почва вырождается, а культура у нас, правду сказать, небесконечная: нефти больше. Так что осваивать надо более глубокие пласты — заглядывать во второй и третий ряд; сериалы, например, уже добрались до Крестовского и Вельтмана — пора вводить в культурный обиход Писемского, Станюковича, обоих Успенских, прозу и драматургию Серебряного века, вон Леонид Андреев лежит толком неперечитанный, а жизнь какая! Полагаем, что главным направлением так называемой экстенсивной модернизации (добычи ископаемых) станет перенос внимания на начало XX столетия с привлечением брюсовско-беловско-блоковских биографических перипетий, с пристальным интересом к стилизованной готической прозе, с актуализацией «Творимой легенды» и даже, чем черт не шутит, «Ключей счастья».

Можно, конечно, пойти другим путем — западным. На сегодня это значит: предаться упражнениям в феминизме, аффирмациях, преодолении коммунистических соблазнов; увязнуть в академических университетских романах с бурным соседским сексом, в детских травмах и расковыривании ран; вывести сотрудничество с иностранными коллегами на новый уровень, заимствовать их лучшие технологии — и перевести, наконец, русскую литературу на английский язык — в смысле, тотально: перенести ее в новое языковое пространство, нацелить туда вектор инновационного прорыва; писать отныне по-английски, yeah, honey, I love the way you do it, said Kozlov stretching out for his pants...

Нобель не гарантирован — Герта Мюллер эту квоту выбрала, — но интерес обеспечен. У нас до сих пор досадно мало сочинений о преодолении советского опыта, о взрослении в условиях рушащейся империи — одна «Асистолия» Олега Павлова обещает закрыть эту лакуну, но Павлов слишком сосредоточен на себе и плохо видит окружающее. Есть Гуцко с «Русскоговорящим», Сенчин с «Елтышевыми», но подлинно глубокой и, главное, интимной хроники распада советского сознания мы так и не получили — может быть, потому, что для такой книги потребовался бы слишком бесстрашный стриптиз и вдобавок недурное чувство юмора. У нас вряд ли появится своя Мюллер, и слава Богу, но очень не помешал бы свой Бора Чосич. На Западе хорошо идут исповеди, чем семейственней, тем лучше. Европе интересней психопатология, изломы, комплексы, внутренняя борьба с тиранией — но здесь у советских исключительное преимущество: таких чудес сексуальной задавленности, таких причудливых садомазохистских комплексов нет во всей Германии, таких экзотических коллизий с гастарбайтерами — во всей Франции. Мы пока не очень себе представляем, кто мог бы взяться за такую книгу (успех на Западе ей будет гарантирован) — но модернизация современной русской прозы, если она вообще возможна, пойдет по линии выяснения сложных и бурных отношений с двумя главными темами: с советской империей и ближайшими соседями. Тот же Запад называет это поисками новой идентификации и охотно на эту тематику клюет. Нужен, ли самой России такой продукт, столь востребованный и конкурентный на европейском рынке? Видимо, нужен — поскольку жить с вечным хаосом в подсознании нельзя, надо же когда-нибудь и определиться, хотя бы с базовыми понятиями.

Можно, конечно, пойти по третьему, извечному пути принуждения к инновации. Тогда писателей и поэтов надо объединять в бригады, приставлять по дружественному деятелю и посылать в творческие командировки: пропагандировать населению посадку картофеля и бритье бород, ленинскую национальную политику и хозяйственное значение кукурузы, колхозы и фермерские хозяйства, электрификацию, широкополосный Интернет, нанотехнологии, оспо- и свиногриппопрививание.

Как осуществить такую модернизацию применительно к сегодняшней литературе? Живописать научные лаборатории и центры управления полетами, мозговые штурмы в штаб-квартирах и авральную работу по предотвращению банкротства; лихой такой, веселый, с огоньком, летящий производственный роман, — время-вперед, Россия-вперед, цемент, гидроцентраль, адронный коллайдер, а для нуждающихся в сковородках — бурный наносекс под микроскопом, этак мы (простите, г-н Делягин) уж и не до мышей, а до мезонов дотрахаемся...

Тут, как ни странно, есть перспективы. Говорим, разумеется, не о заказном варианте обновленного «Иду на грозу» и не о новинке в духе «Популярной литературы» — идейного романа о том, как мальчик-нашист рвет с девочкой-западницей (для модернизации можно утешить его, скажем, другим мальчиком-нашистом, оно и политкорректно, и убедительно). Но перспектива романа о молодом технократе базаровского склада — абсолютно реальна, поскольку спасителями России, по всей вероятности, станут именно технократы. Другой вопрос — возможно ли их торжество в рамках текущей парадигмы, в мягких формах революции сверху, или им придется заявиться в результате переворота более масштабного, чем инновационный. Но в любом случае романы об ученых (не о менеджерах, потому что о менеджерах неинтересно!) в ближайшее время появятся — либо в результате социального заказа, либо благодаря интуиции отдельных авторов, таких, скажем, как Ксения Букша. Почему неинтересно про менеджеров? Потому что менеджер живет не интересами дела, а интересами впаривания-распиаривания. Небось роман о бухгалтере того самого завода, в научной лаборатории которого работали гранинские «Искатели», вряд ли был бы кому-то интересен. Время посредников кончилось — по крайней мере в литературе. А вот у искателей есть шанс. Лишь бы это было изложено хотя бы с минимальным знанием дела — и без отсылок к решениям партии и правительства. Фантастика, пожалуй, могла бы тут сказать свое веское слово... но вот проблема, фантастика ведь особенно чутка к будущему. А у нас вместо космических утопий, нанотехнологических романов и даже социальных грез о повальном единении — сплошные антиутопии по двум сценариям: либо тоталитаризм, либо распад. Неужели никто не видит в будущем ничего другого? И почему в шестидесятые годы модернизационная литература получилась, а сегодня нет почти никакой надежды, что выйдет в свет хоть одна книга о светлом будущем, в котором хотелось бы жить?

Вероятно, в шестидесятые годы те, кто говорили о НТР, по крайней мере сами верили в собственные слова. А может быть, время коллективных утопий кончилось — по крайней мере в России. Настали сугубо личные и потребительские: будущее — это место, где всего много и ничего не надо делать. Надо бы самообновляться, как футуристы, — бежать за прогрессом, но он, зараза, как назло, стремится в маленькие домики на лоне природы, у моря и речки; ты хочешь полета и новых технологий, а получаешь садик; желаешь футуристической утопии — получаешь архаическую идиллию, Дафниса и Хлою среди клонированных овечек с регулируемой громкостью меканья, на немнущейся травке повышенной шелковистости, у развесистого дуба с малосольными огурчиками на ветвях.

Таких утопий скоро будет много. Вопрос — могут ли они увлечь читателя. А если увлекут — могут ли мотивировать его на модернизацию.

Не знаем, честно говоря. Человек вообще-то устроен так, что вдохновить его на великие личные свершения способны только масштабные общественные проекты, а наоборот еще не получалось никогда. Никто еще не совершал грандиозных общественных переустройств ради домика у речки или отмщения личному врагу — вот почему так смешон анекдот о Ленине, отомстившем за брата: ясно же, что в основе его лежит глубокое антропологическое противоречие. И потому утопии счастливой и сытой частной жизни появятся наверняка — но подтолкнут ли они модернизацию, сказать трудно. Если homo sapiens и впрямь уже эволюционировал в homo consumeri — человека потребляющего, — тогда да; но вдруг нет?!

Можно, конечно, иначе: перейти на новые носители информации. И предложить читателю интерактивный роман о столкновении цивилизаций, со спасением мира, неземной любовью и бурным сексом в четырехмерном пространстве в режиме реального времени с возможностью выбора опции полета. Все быстро поймут, что на самом деле давно хотели именно этого, а не айфон купить; фигня, однако, в том, что это и не литература уже, да и мир спасать надоело, давайте-ка чего-нибудь новенького... попробовать хоть не спасать его, а погубить, что ли, для разнообразия...

Но и тут подстерегает опасное однако — хоженые пути, исторенные дорожки. Истинная новизна, кажется, в том, что и никакого плана погубления мира специально придумывать не надо: надо только ускорить, модернизировать, подстегнуть, активизировать, ускорить и стимулировать — а дальше оно само рухнет с роскошным грохотом, треском и спецэффектами. Это и есть итог любой модернизации, если кто еще не понял.

Жалко только, насладиться уже будет некому.
This page was loaded Sep 22nd 2019, 6:39 am GMT.