?

Log in

No account? Create an account
Дмитрий Львович Быков, писатель
"Хоть он и не сам ведет ЖЖ, но ведь кому-то поручил им заниматься?" (c)
Дмитрий Быков // "Что читать", №1, сентябрь-октябрь 2008 года 
8th-Jan-2019 11:39 pm
berlin
achtung! архивное
рубрика «Тема номера»

МОСКОВСКОЕ БЮРО
секции научных работников Союза работников просвещения СССР

Д.Л.Быков, З.Е.Прилепин, А.П.Гаррос

Современные аспекты изучения и восприятия советской литературы

специальное издание

том I

КОМИТЕТ ПЕЧАТИ ИНФОРМАЦИИ СССР
Москва — 2008



Дмитрий Быков
Вернись, я всё!

Советская литература возвращается, но совсем не потому, что она так хороша. Она хороша, конечно, и вряд ли российская светская культура, насчитывающая всего-то лет триста активного функционирования, может позволить себе безнаказанно выкинуть в никуда семьдесят лет, запомнившихся не только идеологической халтурой, но и вполне серьезными достижениями. Но дело сейчас не в преимуществах и достоинствах этой литературы, не в таких ее вершинах, как Шолохов или Платонов, Ахматова или Окуджава, Трифонов или Тендряков, а в пороках и минусах, которые как раз и обеспечивают ей повышенную чтивность. Возвращаются ведь не шедевры — мало кто сегодня перечитывает Зощенко или Гроссмана. Нет, на витрины книжных магазинов скоро вернутся — да, собственно, и уже возвращаются, — образцы советского кича: производственные романы, семейные саги, детские плоские повести. Первой ласточкой такого возвращения стала экранизация романа В. Дудинцева «Не хлебом единым», выполненная С. Говорухиным в черно-белой соцартовской стилистике. Я уверен, что скоро советская проза займет топовые позиции в рейтингах нашего чтения — не потому, что в стране так уж сильна ностальгия по всему советскому, а потому прежде всего, что эта проза ФОРМАТНА.

Формат — замечательный пример тоталитарного мышления, еще одни рамки для автора, от которого требуется прежде всего пригасить свое «я» и не желать странного. Читатель хочет того-то и ждет сего-то, это четко знает редактор, а писатель понятия об этом не имеет и должен, дурачок, слушаться. Советский роман имел четкую рецептуру — отсюда многочисленные пародии, содержащие готовые запчасти для путевого очерка, производственной трилогии, саги «Рубцовы» о рабочей или крестьянской династии… Может быть, чтение этой литературы — безусловно плохой — потому и доставляет такое наслаждение, что все здесь знакомо, понятно, предсказуемо; а может, дело в том, что читатель любит последовательность, стилистическую цельность. Так иногда с любопытством и чуть ли не любованием рассматриваешь чудовищное насекомое (при условии, конечно, что оно обезврежено и заспиртовано в банке): создаст же Господь такую гадость! Все эти ножки, усики, жальце, рыльце, загнутый хвост, гнойно-желтое брюшко... С таким же чувством ознакомляешься с ЖЖ-дневником гламурной дамочки, выпущенным отдельной книгой в серии «Читать стильно», со сборником публицистики елейно-лояльного барда, с судебной хроникой, с графоманской поэзией и с плохой советской литературой. Это прежде всего смешно. Потом — прекрасно, потому что безупречно-цельно: ни единого вкрапления живой мысли, ни одного человеческого слова. И наконец — это идеальное чтение для отдыха, поскольку не требует никакого напряжения ума. А поскольку сегодня преимущественные права на издание имеет именно ненапряжная, негрузящая словесность — советская проза представляет собою идеальный продукт.

Она не просто отформатирована — она свинчивалась из готовых блоков, в каждом случае продуманных до мелочи. Герои, их возрасты, профессии, разброс мнений, количество страниц, характер финала — все предписывалось и свято соблюдалось, почище канонов классицизма. Главная особенность советской литературы, делающая ее незаменимым чтением для сегодняшнего среднего класса, — редукция действительности, которая в большинстве советских текстов изначально заложена. Обычно писатель стремится к тому, чтобы воспроизвести мир с максимальной полнотой — в этом он видит свою задачу, залог успеха, соревнование с Творцом, если угодно. Ты создал — я изобразил, мы в каком-то смысле ровня. Советский же писатель, клиент одноименно издательства, главную свою задачу видел в том, чтобы из объемной картинки сделать плоскую, из глобуса — карту, из полноцветной, пестрой и пахучей реальности — суррогат из папье-маше, рассчитанный на доверчивого потребителя, живущего вдобавок в каком-то другом мире. Есть целые стороны реальности, упоминать о которых нельзя; есть исторические факты, которые мы полагаем небывшими. Есть негативные черты нашей действительности, которые не являются типичными, а потому не заслуживают изображения. Есть психологические тонкости, которые проходят либо по разряду мелкотемья (и это еще полбеды), либо по разряду патологии (и это уже пахнет болезненным пристрастием к изображению изломов, а в перспективе и очернительством). Существуют явления, которых советский литератор обязан избегать: Нонна Слепакова рассказывала мне, как из ее лучшей книги «Петроградская сторона» изымались стихи о дожде (потому что нет стихов о хорошей погоде) и выкидывалось стихотворение на смерть кота Куни («В книге и так много о смерти», предполагалось, добавляла Слепакова, что советский кот умереть не может).

Для советского писателя не существовало вопроса о загробной жизни: бессмертие есть, и оно — в делах. Ему не полагалось слишком много думать о болезнях — заболевший персонаж вычеркивался из жизни, проваливался куда-то в больничный ад; болезнь допускалась, например, если в романе повествовалось о будничном героизме советских врачей, а огорчать читателя какой-нибудь смертью Ивана Ильича, который вследствие болезни или просто старости задумался вдруг о бессмысленности своей жизни, — Толстому не разрешили бы по определению. Не приветствовалось изображение явлений, отсутствующих в советской действительности, вроде преступности, спекуляции, бытового насилия — но говорить об этом вскользь разрешалось в детективе, который таким образом приравнивался к хронике из жизни врачей: те героически лечили пациентов, а сыщики — общество. Существовали резервации — скажем, фантастика, — где цензура не так свирепствовала и допускалось даже известное вольномыслие: все-таки соцреализм не распространялся на то, «чего-не-может-быть». А впрочем, и фантасты получали свое, стоило им изобразить мир, лишенный социальной борьбы (или, напротив, только ею и занятый — но так, что побеждали не рабочие, а еще кто-нибудь, интеллигенция, например). Советская литература по количеству табу, рецептов и предписаний больше всего напоминала фэнтези — самый форматированный и предсказуемый жанр, где набор героев, приключений и выводов неизменен вот уже лет двадцать. Это и была своего рода героическая фэнтези, потому что саги Маркова или Проскурина об установлении советской власти в Сибири имели не больше пересечений с реальностью, чем сага о противоборстве короля Артура с драконом.

С любовью обстояло еще веселей. Она была беспола — то есть пределом сексуальной откровенности становилось упоминание о наготе; она была регламентирована, поскольку всегда находился вдумчивый читатель, строчащий письмо в издательство о том, что автор такой-то пропагандирует разврат. Как можно! Упоминание адюльтера уже считалось пропагандой — и не только в кино, а и в литературе; крамолой выглядели даже какие-нибудь «костлявые плечи» или «жаркий шепот». Канон предписывал не только «как», но и «с кем»: существовала строгая субординация. Разница в возрасте между героями не должна быть слишком большой, иначе патология; разница в социальном положении — тоже, поскольку в любви она всегда обнажается (в любви вообще все обнажается), а подчеркивание социального расслоения в советской литературе не приветствовалось. Герои должны возвращаться к мужьям/женам, потому что долг выше чувства, или уж разводиться, потому что советской литературе вообще нравились герои, рубящие сплеча свою или чужую жизнь. Блестящую пародию на советский роман написал когда-то Валерий Попов, изобразив неугомонного героя, который все рушил на своем пути: придет в мастерскую к скульптору — все перебьет, а скульптор ему говорит: «Спасибо, друг!». И еще у него рос вихрастый сынишка с непокорным чубом.

Издеваться над этой литературой легко, не хуже Сорокина это делал Александр Иванов, да и вообще вся эта словесность достаточно смешна сама по себе, чтобы ее еще пародировать. Непременная бабушка, склад народной мудрости, обязательный дедушка-ветеран, молодая неопытная учительница и старшая, суровая, но справедливая, советующая ей не слишком заигрывать с детьми, а почаще наказывать, да-да, дорогая моя, наказывать, я в школе пятьдесят пять лет… Еще Твардовский изобразил этот набор в «За далью даль»: «Она и он передовые, мотор, запущенный впервые, отсталый зам, растущий пред и в коммунизм идущий дед». Труднее понять: почему так живуче это требование к прозе — редукция на грани резекции?

Мы ведь сегодня живем в предельно редуцированном мире. Слишком сложное и умное отсечено как невыгодное и неэффективное; мнения, хоть в чем-то альтернативные государственным, предлагается признать изменой по законам военного времени; существуют целые сферы жизни, читать и писать о которых не принято — потому что это «никому не интересно». Жизнь современной провинции принадлежит к числу таких тем — но, впрочем, в виде отформатированной чернухи допускается и она. Надо только проследить, чтобы соблюдался канон: старшие пьют, младшие колются, и лучше бы действие на всякий случай происходило в девяностые. Что касается информационных программ и идеологических передач, так ведь здесь мы давно догнали и перегнали семидесятые годы: тогда врали, стесняясь, а нынче делают это с упоением, с наглым вызовом. Россия поднялась с колен, все можно.

А поскольку главной приметой закрытого общества является именно редукция реальности, то есть недопущение в публичное поле определенных фактов, лиц и явлений, о которых все помнят, конечно, но НЕ ХОТЯТ помнить и знать, — советская литература попросту обречена вернуться. Можно было бы, конечно, написать новую советскую литературу — то есть производственный роман современного типа, есть же еще в стране какое-то производство, или военную сагу, или семейную... Но для этого надо изучать реальность, вот в чем дело. Выезжать на место, долго там жить, смотреть, как все работает — или не работает... Зачем? Ведь с советских времен российская реальность не так уж изменилась. Разве что прибавились мобильники, интернет и отпуска за границей. Но какая разница, в Ялте купаться и напиваться или делать то же самое в Турции, тем более, что Ялта теперь тоже заграница?

Так что она вернется, как в романе Стивена Кинга «Кладбище домашних животных». Но никто не возвращается тем же самым — за гранью что-то необратимо меняется. Так что исчезала она в свое время — наивной, в чем-то трогательной, учащей, хотя бы на словах, добру и состраданию... А вернется другой — злой, страшной, нетерпимой ко всему живому и непохожему, требующей, чтобы все были как она.

И будут. Потому что при советской власти несоветской литературы не бывает.

<...>
This page was loaded Jul 17th 2019, 2:37 am GMT.