?

Log in

No account? Create an account
Дмитрий Львович Быков, писатель
"Хоть он и не сам ведет ЖЖ, но ведь кому-то поручил им заниматься?" (c)
Дмитрий Львович о «Дау»... 
15th-Feb-2019 01:55 pm
berlin
беседа Дмитрия Быкова с Ильёй Хржановским
// «Citizen K», №2(8), лето 2009 года:




комментарий Дмитрия Быкова к ивенту «ВСТРЕЧА С ИЛЬЕЙ ХРЖАНОВСКИМ» (10.03.2011)
// «Facebook», 9 марта 2011 года:


Дмитрий Львович Быков: Дорогой и любимый Миша! Сам быть, к сожалению, не смогу из-за эфиров, но от "Собеседника" придет Лера Жарова. Как ей аккредитоваться? Или вы ее внесете в список? Ваш ДБ

Mikhail Ratgauz: Дима, уже внес! Но мне надо еще поговорить с Ильей по поводу всей прессы... Вдруг он против. Чуть попозже еще напишу

Дмитрий Львович Быков: Если он не хочет, чтобы его цитировали, -- цитировать не будем. Просто напишем о том, что была такая встреча и что картина будет закончена тогда-то.


фрагмент беседы Дмитрия Быкова с Фёдором Бондарчуком
Фёдор Бондарчук: «В ближайшие 10 лет лицо планеты так изменится, что смешно будет вспоминать сегодняшние беспокойства»
// «Собеседник», №41, 2 ноября 2013 года:


— У вас была большая декорация для картины? Действительно почти город?

— Действительно. Его построил художник Сергей Иванов, работавший, кстати, на последних картинах Сергея Соловьева и еще на «Стране глухих» у Валеры Тодоровского. Это, может быть, не самый громкий человек по части саморекламы, но выдающийся профессионал. И у меня была даже идея декорацию эту не разрушать, чтобы она и дальше жила, превратилась в музей, может быть... Мы вступаем, по-моему, в новую эру кино — когда фильм перестает быть самоцелью. Вот возьмите Германа, «Трудно быть богом». Представить невозможно, что Герман десять лет его снимал, еще пять озвучивал и монтировал — и теперь это просто киносеанс, куда люди заходят и спокойно смотрят... Нет, это должен быть перфоманс, должен быть кинотеатр-музей, где эта картина идет нон-стоп, а рядом материалы о том, как она делалась. Я думаю, первым в этой области будет Илья Хржановский, который снял «Дау» и для этого построил отдельный гигантский институт в Харькове.


Дмитрий Быков «Синдром»
// «Русский пионер», №1(61), февраль 2016 года:


<...> была программа «Ровесники» — для старшеклассников. Она отвечала на вопросы о смысле жизни, делала интервью с замечательными людьми и рассказывала о наших продвинутых сверстниках, чего-то в чем-то добившихся. Там много было советского наива, но передача была не самоцелью — как фильм Ильи Хржановского «Дау» давно уже никому не важен, а важен процесс его создания, строительство гигантского острова советской жизни в Харькове, вовлечение тысяч людей в интересную и с виду совершенно абсурдную деятельность. Вот у нас был Совет «Ровесников» <...>


Дмитрий Быков «Времена величия»
// «Панорама ТВ» (vk.com/newspanoramatv), 12 июля 2017 года:


<...> Вот Илья Хржановский больше десяти лет снимал свой киноэпос «Дау» — тринадцать больших и разных картин вместо задуманного трехчасового байопика. Я уже видел что-то из законченного и считаю это великим кино, но не в моем мнении дело, и качество кино тут тоже ни при чем. Мы живем во времена великого смешения критериев — и даже, пожалуй, их утраты. Но масштаб самопожертвования, абсолютная честность и максимализм требований к себе — все это впечатляет. <...>


Дмитрий Быков в программе ОДИН от 18-го мая 2018 года:

«Закончен ли фильм «Дау»,— меня спрашивают.

Тоже я давал подписку о всяческом неразглашении. Но сейчас уже просочилась информация, что на будущий год картину покажут в 3-часовом объеме. Я в это все равно не верю. Ее уже показывали в 5-часовом. Ее уже некоторые первые зрители увидели. А поскольку я знаю, что там не один фильм, а больше десятка, я думаю, что полная версия тоже будет доступна. То, что я видел, условно говоря, 5 часов из 14, мне кажется гениальным. Просто гениальным по масштабу замысла, по абсолютной новизне способа съемки, способа рассказывания истории, способу организации жизни вокруг этого проекта. Но я ничего нового здесь не добавлю, потому что все, что было, уже сказано. Оно многократно тиражировалось и есть в сети. Я могу только сказать, что перед нами величайшее кинематографическое совершение последнего времени. Все, что говорят об этом фильме — это только десятая часть того, чего он на самом деле заслуживает. Я редко преклоняюсь перед ровесниками или людьми, младше себя — Хржановский меня немного младше. Но Илья Хржановский — гений. Он создал великий проект. Я, вообще, человек не завистливый, потому что считаю себя лучше всех. Но этот проект абсолютно беспрецедентен. Надо ставить перед собой великие задачи.


Дмитрий Быков в программе ОДИН от 17-го января 2019 года:

<...> Сейчас, кстати, премьера фильма «Дау». Многие спрашивают меня, что я о нем думаю. Я видел всего пять часов из картины. На самом деле их там 700, а фильмов 13 в общей сложности, насколько я знаю. Сейчас это все уже не тайна, сейчас все эти секреты Полишинеля широко обсуждаются и о фильме можно говорить в открытую. На мой взгляд, это не просто мощный проект, как проект я это оценивать не берусь. Но прежде всего, это грандиозное художественное явление. Невероятной силы художественное явление, как фильм именно. Достоверность очень велика, но я как раз-таки не такой фанат достоверности. Мне кажется, что имитация жизни — это не так интересно, как воспроизведение его средствами искусства. И то, что Хржановский заставляет людей три года жить, как при Советском Союзе,— это неинтересно, мне кажется, а интересны те сюжетные ходы, сценарные повороты, которые они импровизировали. Интересен феномен коллективного творчества. «Дау» — грандиозное явление, совершенно.

Я думаю, что художественно — это огромное свершение, это невозможно смотреть без восхищения. Особенно, конечно, грандиозны традиционные куски, такой байопик, нормальный фильм про Ландау, там есть абсолютно прямые биографические фрагменты и там есть довольно большое количество вполне традиционных кусков, но там потрясающая музыка, замечательный, большого стиля, операторский почерк. И, конечно, написанная Леонидом Федоровым увертюра к каждой картине, три из которых я слышал,— они просто вызвали у меня какой-то трепет священный. Да, я очень поздравляю Хржановского от души с завершением проекта, с началом его независимой жизни. Я уверен, что все будут смотреть на платформе dau-xxx, или как там она называется, будут смотреть эти куски. Вот это тот случай, когда не пропадет ни единый час. Это грандиозный художественный эксперимент, но прежде всего, это очень хорошее кино.

Понимаете, мне нравится масштаб замысла. Многие говорят о масштабе денег, но, конечно, масштаб усилий Хржановского и его команды, и то, как этот человек, сравнительно молодой, сумел зажечь и мотивировать, бросить в топку своего проекта такое количество талантливых людей, которые столько внесли туда ума и хорошей серьезности,— это что-то удивительное совершенно. Я очень рад, что все это не обернулось пуфом и что мы будем это смотреть. <...>


Дмитрий Быков в программе ОДИН от 1-го февраля 2019 года:

Но не могу не прокомментировать достаточно мощный хайп (многие, кстати, просят о нем высказаться), который идет вокруг «Дау». Картину, которую видели пока десятки, обсуждают сотни. Я не могу сказать определенно, как выглядит проект в своем 13-фильмовом и, тем более, 700-часовом варианте. Я думаю, что всех 700 часов никто, кроме режиссера, не видел. Но я могу понять негативную реакцию очень многих. Она связана не с тем, что в «Дау» есть спорные этические моменты. Для меня совершенно очевидно, что все люди, участвовавшие в съемках, прекрасно знали, на что они идут. Более того, они могли в любой момент (но уже безвозвратно) покинуть этот эксперимент, это пространство; они могли в любой момент опять-таки радикально порвать с Хржановским; могли, если хотели, в суд подать на него (таких инцидентов, правда, не было),— короче, все возможности защитить свои права у них были. Конечно, для многих участие в проекте было единственным способом заработать тогда в Харькове. Люди, которых я лично знаю, на этом проекте работали и были довольны отношением к себе. Во всяком случае, никаких задержек зарплат и никакого морального давления они не испытывали. Правда, это была техническая сторона, обслуживающая проект.

Я могу понять, в принципе, такое отношение к Хржановскому. Это человек, который, кстати говоря, младше меня (а я себя стариком отнюдь не считаю); человек, у которого за плечами единственная картина снята на тот момент,— очень неровный, но, на мой взгляд, интересный фильм «Четыре». Вдруг, в течение 15 лет, совершает практически чудо — мрачное, жестокое чудо, но тем не менее делает картину исключительного значения. Я совершенно не согласен с мнениями людей, которые считают фильм побочным результатом проекта, а главным — вот эти три года жизни в институте. Нет, главный результат здесь кино, как, собственно, и главным результатом мировоззрения Толстого была его проза, а вовсе не секта толстовцев. Просто для художника — не знаю, к сожалению или к счастью,— является искусство, а все остальное, включая три года пребывания в институте, побочный продукт его деятельности.

Для меня было довольно тяжелым ударом смотреть эти 6 часов или около того: два дня ходил, по три часа смотрел. Для меня как раз совершенно не главное то, что это тяжелый и кровавый материал. Всякого мы насмотрелись. Права совершено Ирина Драгунская, что после фильма «Иди и смотри» «Дау» нас вряд ли чем-то удивит. Об этичности или неэтичности Климова и Адамовича, заставивших людей пройти через такие съемки, тогда говорили очень немногие, если говорили вообще. Меня, скорее, угнетало другое. Меня угнетало то, что я вот еще не сделал ничего столь масштабного, а человек младше меня взял да и сделал. Надо сказать, что Хржановский своим присутствием в кинематографе, если угодно, в социальном творчестве, просто отменяет присутствие очень многих. Он масштабом своего замысла (замысла, надо сказать, чрезвычайно значительного, чрезвычайно серьезного, связанного и с отношением к насилию, со стокгольмским синдромом, который формируется у жертвы насилия), своим существованием в профессии очень многих ставит на место. Он, собственно, заставляет подумать, а что, собственно, сделали вы и что вы можете. Да, его называют безумцем, мегаломаном, его называют творцом гигантской бессмысленной интонации,— всякого я про него прочитал. Но вот это тот редчайший случай, когда я должен присоединиться к мнению Тимофеевского и Толстой, написавших, на мой взгляд, абсолютно аргументированный текст о том, почему это великое кино.

Это прежде всего великое кино. Дело даже не в том, что это очень хорошо снято, и я абсолютно не убежден, что это импровизировалось на площадке. У меня как раз во время просмотра было четкое ощущение некоей четкой направляющей, руководящей руки, которая так или иначе подталкивала, подкладывала этим людям готовые художественные решения. Они не только импровизировали свои реплики, они проживали заданные ситуации. Мне кажется, что метаструктура проекта, вплоть до последней огромной 6-часовой картины, условно называемый «финал», в которой институт сначала разлагается, потом разрушается,— это совершенно последовательный и четко выстроенный сюжет. Это великий сюжет, сюжет, в котором отражена вся гибель советского проекта, история этого многоярусного Вавилона со всеми его безусловными преимуществами, вплоть до создания великой наук, и со всеми его безусловными смертными грехами (назвать это «минусами» не поворачивается язык) вроде непрерывного насилия, которому подвергаются все и подвергают друг друга все.

Мне кажется, что там есть гениальные куски. Мне кажется, что в целом — это масштабный величественный замысел. Что касается людей, которые недовольны своим участием в съемках,— еще раз говорю, что это был их личный выбор. Для тех, кто попадал в шарашку, о чем рассказывает «Дау», это личным выбором не было. Сам по себе феномен шарашки, феномен интеллектуальной тюрьмы, профессиональной тюрьмы, тюрьмы для высокоинтеллектуальных специалистов, которые там еще путем невротизации доводятся до особо «креативных» состояний,— это советский феномен, он имел место, он описан у того же Солженицына, он описан в воспоминаниях Гинзбурга, мы знаем о нем из свидетельств Сахарова. Это, наверное, один из самых интересный феноменов советской власти. Один из самых чудовищных, но, безусловно, психологически требующих подробного изучения. Сегодня у нас изучение приравнивается к кощунству, но ничего не поделаешь, так будет не всегда. Конечно, Хржановский создал великий памятник этой эпохи. И, кстати говоря, великий памятник эпохи нулевых, когда он начал этот проект. Он, во-первых, сделал 13 очень разностильных фильмов. Первый фильм, такой байопик про Ландау, с теми, снятыми рваной камерой эпизодами, которые снимались в институте. Он подобрал к этому грандиозное музыкальное оформление. Картина, когда я это смотрел, предварялась 10-минутной увертюрой работы Леонида Федорова, и это потрясающая музыка. Слушать ее было просто физически тяжело — таково было еще мощное воздействие.

Действительно, проект Хржановского великий. Не просто огромный, а великий. И это вызывает ощущение не скажу зависти. Зависть как раз довольно благородная эмоция. Если бы Сальери завидовал Моцарту! Но у Сальери к Моцарту онтологическая вражда, неприятие на бытийственном уровне. Он не понимает, как этот безумец и «гуляка праздный» может творить великие вещи, тогда как он творит, что называется, «наморщив попу», с невероятной серьезностью ко всему относясь. Он не понимает Моцарта на уровне личностном, на уровне биохимическом, он его не принимает.

Надо вам сказать, что далеко не все, что делает Хржановский, в том числе в проекте «Дау», вызывает у меня понимание и восторг. Многое вызывает ужас. Но прежде всего ужас у меня вызывает то, что, оказывается, в наше время можно создать грандиозный проект. Проект, не состоящий в каких-то физиологических действиях над собой, не состоящий в актуальном искусстве, не заключающийся в разных формах эпатажа, а проект, прежде всего, создающий новый художественный метод. Когда-нибудь, безусловно, Хржановского будут рассматривать в одном ряду с Бергманом, Антониони, да господи помилуй, мало ли с кем. Я абсолютно убежден, что его художественное величие заключается, во-первых, в абсолютной оригинальности идеи, не метода. Метод разный бывает, в конце концов, во всяких застекольных шоу практикуется тоже. Речь идет именно об идее, об исследовании феномена советской интеллектуальной тюрьмы. Поразительно, что человек сумел с таким упорством огромное количество денег привлечь, огромное количество людей подчинить своей воле. Как бы ни относились к Хржановскому, но то, что он сделал — это действительно нечто великое и новое. Поэтому, конечно, относиться к этому с приязнью невозможно.

Скажу вам честно: когда я стакивался с великими, без преувеличения, явлениями культуры, моей первой реакцией очень часть была неприязнь, ощущение ожога. Это было, скажем, с Петрушевской, когда я прочел, скажем, «Время ночь», первая моя реакция была резко негативной. Я понимаю, что это великая проза. Немножко спекулятивная проза, в некоторых отношениях, потому что ужас жизни там неоднократно преувеличен, педалирован и вообще всяким разнообразным материалом просто доведен до абсурда. Но это была художественная цель в данном случае, художественная задача. Я помню, что даже некоторые песни Новеллы Матвеевой, впоследствии ставшей моим абсолютным кумиром, вызывали у меня отторжение поначалу. Слишком сильный ожог, понимаете? Так же было с «Наутилусом». И вот то, что Хржановский вызывает такие чувства,— это хорошо, это значит, что люди чувствуют масштаб. Плохо другое. Плохо то, что они под эти свои чувства, довольно естественные, пытаются подбирать какие-то гуманистические оправдания, которые в данном случае ни к чему, потому что что-то я не помню людей, которые после проекта Хржановского подали бы на него в суди или заговорили о харассменте, о разных формах психического насилия или манипуляции. Наоборот, почти все люди, которые участвовали в этом, в частности, Александр Шейн, который , насколько я помню, даже не сумел вовремя вылететь в Москву — его там задержали за какой-то проступок в институте, никто из них претензий не высказывал. Именно от Шейна я впервые услышал, что Хржановский творит нечто великое: «Подождите два года, и мир будет потрясен». Мир будет потрясен, я вас уверяю.

Скажу вам больше. Очень часто мне кажется, что главным оправданием культуры, во всяком случае, российской, нулевых и 10-х годов XXI века — культуры в достаточно степени рабской, адаптивной, ко многому приспособившейся, во многом расколотой, во многом измельчавшей,— главным оправданием этой культуры станут вот такие радикальные вещи, а таких вещей очень мало. Я очень мало могу назвать сегодня в России кино, которое бы указывало в будущее, которое бы принадлежало будущему. В основном то, что сегодня снимается в России, лучшие образцы того, что делается, дотягивают до лучших образцов 70-х годов, почти никогда не превосходят их. Но людей, которые искали бы новый художественный язык или так, как Хржановский, владели бы языком большого стиля первой картины,— таких людей я практически назвать не могу. При том, что Хржановский никогда не был и не будет моим любимым режиссером. Это не вопрос любви, но это вопрос творческого и человеческого восхищения.

Понимаете, можно было в двадцатые годы не любить Набокова. Но нельзя не признать, что с Набоковым в русскую литературу вошло нечто колоссально новое, оправдавшее ее. Вот то, что сказала Берберова о Набокове и Олеше: «Наше поколение было оправдано». Вот я, хотя и принадлежу к поколению старше, но наша эпоха во многом оправдана существованием в ней великих замыслов. Я написал тогда, кстати, статью о том, что «величие замысла» пресловутое, вот этот термин Бродского, многими понимаемый неверно, величие замысла — это очень важная вещь. Поставить пред собой великую задачу и ее осуществить — ничего более духоподъемного не бывает. И в этом смысле, мне кажется, Хржановский сегодня закономерно является мишенью для общей критики. Это он правильно, это он молодец.


Дмитрий Быков в программе ОДИН от 8-го февраля:

<...> Возвращаясь к примеру «Дау» — сумел же Хржановский создать (я убежден) шедевр, но создать его независимо от государства. Спонсор у него есть, спонсор, о котором тоже много спорят (там есть за ним какие-то сомнительные вещи), но во-первых, он не единственный, во-вторых, он все-таки не государство. Мне кажется, что если уж есть у кинематографа такая традиция, такая трагедия, что он зависит от денег, что фильм нельзя снять до,— наверное, все-таки надо выбирать между частным инвестором и государством. С государством нельзя иметь дело потому, что сегодня государство навязывает искусству идеологию, оно требует отдачи, совершенно конкретной. <...>


Владимир Сорокин // «The Insider», 14 февраля 2019 года:

Владимир Сорокин: «Перформанс «Дау» удался, Постсовок вставил Совку. Но я предпочитаю кино»

На этой неделе в Париже завершается премьерный показ фильма-хэппенинга «Дау», снятого Ильей Хржановским по мотивам биографии Льва Ландау. Изначально планировалось, что фильм будет снят по сценарию Владимира Сорокина, но режиссер изменил концепцию и превратил съемки фильма в хэппенинг, длящийся несколько лет, в течение которых актеры жили на съемочной площадке (в «Институте») под постоянным наблюдением камер. В итоге получилось 13 фильмов и ряд сериалов, смонтированных из 700 часов отснятого на 35 мм киноматериала. Владимир Сорокин посмотрел один из фильмов и поделился с The Insider своими впечатлениями.

Все начиналось с «нормального» кинопроекта, истории советского физика Ландау на фоне декораций ХХ века. Фигура была вполне знаковая для века и кинематографичная, поэтому Илья и обратил на нее внимание. Мне было интересно. Забавно, что в институте нам читал физику ученик Ландау, который пытался по-своему копировать гротескную манеру поведения своего учителя. Увы, он был еще и алкоголиком, приходил иногда совершенно пьяный на лекции. Потом его выгнали. Я написал, на мой взгляд, вполне приличный сценарий про гениального физика-фрика Дау и окружающий его сумасшедший ХХ век. Даже пришлось кое-что вспомнить из курса физики. Но Илья уже тогда уходил от кинематографа в социальную антропологию, это началась со второй части нашего фильма «4», когда старухи из деревни Шутилово забрались к нему в душу. Он стал просить что-то переделывать в сценарии, это было несколько раз, но на каком-то этапе я перестал понимать, что он, собственно, хочет. Спросил: Илья, объясните, что вы хотите? Он ответил: я хочу, чтобы там было вот, ну это, как бы… вообще ВСЁ! Тогда я сказал: Илья, это не ко мне. ВСЁ — я не могу. На том и расстались.

Илья стал сам работать над сценарием, потом кого-то еще привлек. Затем он нашел деньги, запустился с проектом, построил институт в Харькове, как-то позвонил, рассказал о грандиозности замысла, перечислил известных людей, готовых у него сняться, предлагал и мне в этом поучаствовать. Я честно ответил, что наряжаться в одежду сталинских времен и играть в Совок не буду, я пожил в нем и описал его, этого достаточно. Иногда мы виделись где-то, Илья рассказывал, что творится в «институте». Собственно, его интересовала только человеческая ситуация там: кто из известных людей приехал, как там живут, пьют и едят, какой внутренний распорядок, кто ушел со скандалом, кто впал в истерику, у кого с кем роман, и т. д. О кино речь как бы не очень шла. Потом я узнал, что все уже отснято на десятки камер, «институт» разрушили. Илья надолго замолчал. Мы увиделись в Лондоне, он поведал, что идет сложный монтаж, что все монтажеры во время работы изолированы в отдельных кабинетах, общаться между собой не имеют права, это строго контролируется, ключи от кабинетов Илья носит с собой. Я предложил ему снять и фильм о поведении монтажеров, но он не услышал. И пару лет назад вдруг возник в Берлине со сломанной ногой, на костылях, полный планов на премьеру. Ортопедический сапог на сломанной ноге, естественно, был выкрашен золотой краской. Илья фонтанировал идеями и громкими именами, рассказывал о новой Берлинской Стене. Готовилось нечто грандиозное. Лучшие представители человечества должны были собраться на премьере и содрогнуться. Он предлагал посмотреть материал, но для этого надо было ехать на несколько дней в Лондон, а времени тогда не было. Потом он опять исчез на год. Из немецкой печати я узнал, что Берлин отказался строить новую Стену. Похоже, по этическим соображениям. Немцы крайне осторожны со своим прошлым. Как сказала знакомая немка: «Я эту стену уже видела». Но в берлинском театре Горького начались закрытые показы «Дау». Меня пригласили, когда уже команда готовилась к отъезду.

В пустом кинотеатре я один полтора часа смотрел материал о жизни в «институте»: знакомые и не очень постсоветские люди, одевшись в одежду сталинского времени, «отождествлялись с эпохой». У кого получалось, у кого не очень. Нанятые Ильей отставные гебисты сильно переигрывали, демонстрируя свою генетическую ненависть к гнилым интеллигентам. Молодые жены сталинских профессоров в шубах и с мундштуками несли вдохновенную отсебятину на языке XXI века. Мелькнула Вита Михайлова в боа, рассказавшая о маленьких лошадках из моей «Метели». Merci, Виточка. И дальше? То же самое: импровизация, ретро-костюмы, сапоги, чернильницы, а речи вполне себе сегодняшние. Сидя в пустом зале, задал себе вопрос: от чего я должен здесь получать удовольствие? Постсовки играют в Совок. Играют по-разному: серьезно и не очень. Это перформанс, а не кино. У Германа в «Хрусталеве» и «Лапшине» был настоящий Совок, не игрушечный. И это было кино. Здесь же совсем другая задача, скорее из области современного искусства. Я это понял и оценил. Хватило полутора часов. Вышел из зала, попросил помощницу Ильи (сам он находился в Лондоне) показать другой кусок, поинтересней. Был наслышан о брутальности, порносценах. Пришел ответ из Лондона: если скучно, лучше вообще не смотреть. То есть это надо было еще и правильно смотреть! Снимает ли Илья фильм о смотрящих проект? Еще один перформанс… На письмо, где я снова попросил показать чего-нибудь покруче девушек с мундштуками, придурковатых профессоров и ужжжжжасных гебистов, автор не ответил. Обиделся. Что ж, имеет право. Хотя, напрасно, как мне кажется…

Зато разные люди поделились своими впечатлениями от увиденного. Основной отзыв: замах грандиозный, на выходе — неоднозначное. Кто-то был в восторге. Кто-то морщился. Один сказал: «Илья сошел с ума, растворившись в телесности». То же самое он говорил про финал фильма «4»: «Растворился в старухах». Знакомый режиссер высказался метафорически: «Не знаю насчет вклада «Дау» в кинематограф, но Илья вырыл труп Совка и забил в него осиновый кол. За это ему спасибо!» Согласен. Главная идея перформанса так и прочитывается. Началась шумная премьера в Париже. Рассмешила обида зрителей на бардак с показом материалов. Господа, на сцене Постсовок вставляет Совку со стонами, слезами и руганью, а в зрительном зале должен быть абсолютный порядок с попкорном и кондиционером?!

В общем, судя по шуму вокруг, социо-антропо-феноменологический перформанс «Дау» удался. Постсовок вставил Совку.

Браво, Илья!

Но я все-таки предпочитаю кино.
This page was loaded Sep 15th 2019, 7:55 pm GMT.