?

Log in

No account? Create an account
Дмитрий Львович Быков, писатель
"Хоть он и не сам ведет ЖЖ, но ведь кому-то поручил им заниматься?" (c)
Ирина Роднянская // "Textura", 24 февраля 2019 года 
25th-Feb-2019 02:06 pm
berlin
Ирина Роднянская об итогах 2018-го литературного года. Часть I

Как и в аналогичных прошлогодних заметках, я вынуждена признаться, что и в 2018 году на первом месте у меня были словарные хлопоты (в нынешнем году уже должен выйти 6-й том «Русских писателей. 1800 — 1917»), что делало моё чтение новинок спорадическим и бессистемным, а не таким, какое пристало литературному критику. Но, подводя черту, обнаружила, что прочитано не так мало, как мне казалось.

Начну с прозы — с романов, среди которых примечательных вышло в свет, конечно, куда больше, чем охвачено мною (общее впечатление прямо противоположно нередкому вердикту насчёт вытеснения романного жанра и нового расцвета поэзии).


«Июнь» Дмитрия Быкова (М., АСТ, редакция Е. Шубиной), отмеченный «Большой книгой» и освещённый критикой, уже хорошо известен читателю. Всё же скажу нечто и о нём, напомнив, что время его действия — предвоенные месяцы и дни 1941 года, а персонажи так или иначе связаны со знаменитым ИФЛИ.

Дмитрий Быков прибегает к изобретённому им параисторическому (кто-нибудь поправит: квазиисторическому) типу повествования, в рамках которого создана и его «О-трилогия»: «Оправдание», «Орфография», «Остромов». Не сопоставляя называемые ниже имена ни в каком другом отношении (хотя талантливость Быкова не должна быть заслонена ничьей грандиозностью), скажу, что Александр Солженицын и Дм. Быков, каждый по-своему, убили традиционный для советской поры исторический роман, где страх отступления от фактов соперничал с задачей их искажения, а в уста героев влагались реплики, почерпнутые из письменных источников и неуклюже выдаваемые за живую речь. Здесь не место объяснять, как эти школьные правила были сметены «Красным Колесом» с его воображаемым кинохроникальным экраном и портретированием исторических лиц изнутри их психики. Достаточно сказать, что Быков нашёл свой способ вольного вышивания перипетий (иногда на границе с альтернативной историей) по канве реальных исторических биографий, чьи носители сменяют свои имена на вымышленные ради свободы рук повествователя.

Такими произвольными маневрами легче внушить читателю свою историческую доктрину. В «Июне» она совпадает с размышлениями Бориса Пастернака, хорошо знакомыми автору отличной биографической книги о нём: войну сознательно и подсознательно ждут и зовут все, задыхаясь в атмосфере зрелой сталинщины; она должна прийти как очистительная гроза, пусть и несущая смерть многим, замершим в ожидании.

Кто есть кто в этом романе с прототипами, раскрывает В. Березин в своей рецензии «Угадайка» («Новый мир», 2018, № 11). Тут некоторая заминка: не так-то легко догадаться, по крайней мере мне, что Миша Гвирцман, герой первой части «Июня», — молодой Давид Самойлов, настолько это лицо представляется до крайности «автопсихологичным», узнаваемо адресующим нас к нраву и духу самого сочинителя. Впрочем, порой ничего разгадывать не приходится: Аля, Ариадна Сергеевна Эфрон, в романе выступает под собственным именем, страницы, связанные с её судьбой, принадлежат в книге к наиболее впечатляющим…

Между тем, в этом романе, читающемся, несмотря на некоторую растянутость, с волнением, я не нашла ответа на напрашивающийся вопрос о механизме: лояльности? полулояльности? трещащей по швам лояльности? — к режиму, который тогда себя уже достаточно выказал, но ещё не разрушил в персонажах искренней «советскости». То есть каково было тогда двоемыслие (не двуличие!), столь умно, но схематически

описанное Оруэллом? Я намного старше Быкова, но применительно к изображаемой им эпохе (когда я была малым ребёнком) у меня ответа на этот вопрос нет.

Премию свою автор «Июня», на мой взгляд, заслужил, — правда, она была бы ещё уместнее в том случае, когда б впереди эксперты поставили книгу Олега Ермакова «Радуга и вереск» (М., «Время»). <...>
This page was loaded Sep 16th 2019, 10:25 pm GMT.