Алексей Евсеев (jewsejka) wrote in ru_bykov,
Алексей Евсеев
jewsejka
ru_bykov

Categories:

Беседа Дмитрия Быкова с Сергеем Доренко // "Собеседник", №9, 13—19 марта 2019 года

рубрика «Персона»

Сергей Доренко: Преемник Путина запретит Путину трактовать Путина

С Сергеем Доренко мы встречаемся примерно раз в год. Его убеждения мало меняются (а они есть, не сомневайтесь), да и российская жизнь в главных чертах остается неизменной. Но в последнее время многое стало отчетливей — и в будущем, и в настоящем. Кроме того, по Доренко всегда можно судить о тенденциях завтрашнего дня. И о том, какие двойные линии лучше не пересекать сегодня.

«Сталин не прислушивался, а растлевал»

— Ты предлагаешь убрать могилу Сталина от Кремлевской стены. А как ты считаешь, он выполнял запрос народа, разве нет?

— Это вечный вопрос — выполнял волю народа или растлевал народ. В дуалистической картине мира, в которой мы живем практически с начала времен, в каждом есть начало божественное и дьявольское, и можно потакать худшему. Он впитывал худшее и потакал ему. Сталин целенаправленно работал с массами, поощряя в них самое отвратительное. Растил и растлил это худшее, интеллектуально низкое. Убрать его с главной площади страны — важный символический жест. В сущности, тот народ, который достался Путину, — дело рук Сталина.

— А как по-твоему, смерть Малашенко — дело его собственных рук?

— Думаю, да. Он был чрезвычайно ранимый человек, рафинированный чистюля, защищался от мира личным поясом безопасности. Его насмешливость, его кажущееся высокомерие были именно способами защиты. В какой-то момент мир эту защиту прорвал. Я тоже ранимый человек — и потому хорошо понимал его, — но у меня другие способы защиты: он прятался за забором, а я, наоборот, выскакиваю из-за них, иногда ломаю их, ору, гримасничаю, показываю задницу... Это делает меня менее уязвимым — но не менее чутким ко всякой агрессии.

— Тем не менее в 1999 году вы оказались по разные стороны баррикад: ты уничтожал лужковско-примаковский клан, а они поддерживали. Сейчас многие говорят, что надо было поддерживать Примакова, он был старше и, может быть, осторожнее. Тебя не тревожат такие мысли?

— Однозначное и безусловное нет. У этого клана слова не расходились с делом, Лужков хотел восстановления социализма — такого, я бы сказал, олигархического социализма — не только на доктринальном, но и на практическом уровне. Об этом можно судить по его стилю управления Москвой. Что до Примакова, он считал умом хитрость — и хитер действительно был, но это совсем не про ум. Во внешней политике Лужков был агрессивен, в отличие от Путина, который до Мюнхена искренне верил, что с Западом можно договариваться. А Примаков лицемерен. Нет, было бы хуже, в этом я ни разу не усомнился. В этом никогда себя не корил.

«Мы еще пожалеем об этих блестящих филологах»

— Вот интересно, а Путин — он прислушивается или тоже целенаправленно играет на худших качествах народа?

— Путин сдерживает эти качества. Я утверждал и повторяю, что он и его команда — «последние европейцы», как говорил Пушкин о правительстве; последние, за кем стоит СПбГУ. То есть блестящие филологи и юристы. (Филологический факультет закончили Игорь Сечин, Сергей Иванов, про юридический вы сами все знаете. — Д. Б.). Путину было хорошо на Сардинии, в гостях у Берлускони. Он прекрасно себя чувствовал на свадьбе австрийской женщины-министра. Он наслаждался, он весь расправлялся. Следующему президенту России будет на Сардинии уже некомфортно: в воздухе что-то не то...

— Заболоцкий перед смертью тоже говорил: Сталин — последний представитель старой культуры, Хрущев уже дикий...

— Не знаю, насколько это верно о Сталине, но после Путина действительно придет более дикий, хотя править он будет под портретом Путина. Что до растления и игры на худших инстинктах, это началось не при Путине и не с Путина. В конце девяностых общество было политизировано процентов на 80: были 20%, которые политикой не интересовались вовсе. Остальные делились так: 20 процентов — на позициях западнических и либеральных, еще 20 — радикал-патриоты, 40 — невнятный центр. В какой-то момент наверху было решено, что пора объединять нацию, а для этого организовать ее деградацию: новостные и политические программы были вытеснены бесконечными комедийными шоу и сплетнической аналитикой — кто с кем спит и кто что носит. Путин никогда не руководил телевидением. Он, как и со всеми элитами, заключил с ним договор: вы не лезете на такие-то территории, а я на вашу. Они радостно взялись растлевать зрителя. А от этой деградации пролегает уже прямой путь к идеологическому оболваниванию.

— Типа соловьевского?

— Я не готов говорить о Соловьеве: не видел ни одной его программы. Прописью: ни одной.

— Но кто-то же организовал эту телереволюцию?

— Фамилии я знаю, но не назову. Мне еще глядеть этим людям в глаза.

— Правильно ли я понимаю, что после Путина придет человек менее культурный?

— Человек, который придет после Путина, будет править под портретом Путина. Но содержательно он будет, разумеется, его подменять: нас ожидает, по моим ощущениям, неосталинизм, но преемник получит монополию на трактовку путинского наследия. И это будет конфликтно, может быть, даже страшно: при живом Путине преемник запретит ему объяснять его собственную политику.

— При живом? То есть Путин уйдет добровольно?

— Я в этом уверен. И его преемник, формально сохраняя преданность и преемственность, развернет все в сторону...

— Неофашизма?

— Неосталинизма. В России это может продолжаться неограниченно долго, если, конечно, не будет масштабных военных авантюр.

— Они возможны?

— Они зависят от ресурса, то есть от готовности народа есть землю. Наш ресурс вообще невелик, и это отдельная трагическая тема: вот уже 600 лет, начиная с Ивана III, Россия ведет себя в мире как большая страна. Но в действительности эта большая страна — маленькая полоска цивилизации вдоль огромного пространства вечной мерзлоты: у нас мало населения и небольшой ресурс. Скажем, проявление классической большой игры, которую ведет большая страна, — строительство Петербурга. Грандиозный город, но построен он на костях. Сегодня возможности российской экспансии ограничены пределами нищеты, которую население готово переносить. Оно не очень-то готово и переживает снижение уровня жизни довольно болезненно. Стало быть, большая война маловероятна, а потому софт-неосталинизм может продержаться практически бесконечно.

— Этим новым трактователем может стать Сурков?

— Вождем может стать только тот, кого можно определить кратко. Сталин — страшный отец, Ельцин — муж России, Путин — брат-солдат. Суркова в двух словах не определишь, и потому он ни в коем случае не окажется на первых позициях.

— Шойгу?

— Он всего на пару лет младше Путина. Нет, это будет новый человек, и мы горько пожалеем о тех блестящих питерских специалистах путинского круга, которые пришли в двухтысячном. Я буду жалеть особенно горько, поскольку Путин — человек моего карасса, в воннегутовском смысле. («Карасс» в романе «Колыбель для кошки» — сходный тип душевной организации, невидимый клан близких людей. — Д. Б.). Я посматриваю на него, он посматривает на меня — и мы друг друга понимаем. Это не значит, что в сходных обстоятельствах мы поступали бы одинаково. Я часто веду себя как идиот, но это входит в мою стратегию на моем месте. Он находится на своем. Но я понимаю его мотивы. Нового российского руководителя я так понимать не буду. Особенно горько, что Путин уже практически не сможет выражать свои оценки. Он будет обречен на молчание, как все руководители России, пережившие власть: таких, против общего убеждения, было немало.

— И на изгнание?

— Не думаю.

«Мы — нация пионеров-героев»

— Чем ты объясняешь многолетнюю традицию рабства в России?

— Чтобы не наговорить на статью, заменим формулировку: это многолетняя традиция зависимости от власти. Русское население, да, в огромной степени зависимо — но ему же присуща и колоссальная экспансия. Кто освоил все эти гигантские пространства, упершись только в океаны?

— Это не экспансия, это бегство.

— Бегство, согласен. Но, осваивая эти новые территории, они выгораживали там не индивидуальные хозяйства — они вбивали там колышки от имени русского царя, и территория империи прирастала именно их усилиями. Так что это все-таки имперская экспансия, и на этих новых территориях устанавливалась Россия. Если коротко определять Россию — это героические дети.

— Пионеры-герои.

— Да. А детям в одинаковой степени присущи безоглядная отвага и зависимость от чужой воли, вернее, желание свою волю передоверить. Дети не знают смерти, и это героическое желание смерти сказывается в русской манере воевать. Детям присуща дерзость — они дерзят родителям, не переставая, однако, всецело доверять им и зависеть от их решений.

— Но дети взрослеют. Вон и Африка уже просыпается.

— Дети в России не повзрослеют до той поры, пока не кончатся нефть и газ, а нефть и газ будут играть ведущие роли в мировой экономике в ближайшие 100 лет. Так что до их взросления мы с тобой точно не доживем.

— И стало быть, никакой перестройки на нашей памяти уже не случится?

— Будем называть вещи своими именами: перестройка в России — псевдоним краха. Такой крах государства иногда называется революцией и случается где-то раз в столетие. Вообще в России три стадии развития. Сначала крах, он же революция, потом опьянение свободой и хождение по головам друг друга — это может принимать формы бизнес-разборок или гражданской войны, — а потом людям надоедает эта вакханалия взаимного уничтожения, и они молят: государь, построй нам обратно вертикаль! Он и строит, причем частично возобновляется изоляция. Нам становится хорошо и безопасно, и мы идем к краху. Так что время гражданской неразберихи — это еще и время интенсивного заимствования западных технологий: видеомагнитофонов, ксероксов, айфонов... Потом можно тридцать лет эксплуатировать все это. Когда именно новый крах — не знаю, но цикличность не будет нарушена, крах неизбежен. Потому что стабильность в России лишена развития.

«Трамп-2 — это уже плохо»

— Как ты думаешь, Трамп пойдет на второй срок?

— Пойдет и с большой вероятностью пройдет, и это уже плохо. Есть системы шаткие, есть крепкие, и у всякой системы свой запас прочности: такой человек, как Трамп, обрушил бы более шаткое государство, но Америка, как она заложена отцами-основателями, выстояла. Иногда такая встряска даже полезна — приходит несистемный парень и устраивает испытание на прочность. Ну вот, он устроил, но он пришел не один, а такое количество несистемных людей уже представляет серьезный риск. Если он останется еще на четыре года, катаклизмы становятся неизбежны.

— А в России приход человека вне системы возможен?

— Возможен, но маловероятен. Общество в его теперешнем состоянии скорее поддержит системного, только более жестокого.

— Какие новые формы телевидения будут востребованы?

— Как и год назад, повторю: будущее — не за федеральным телевидением, а за условным Дудем. Вместо каналов будет бесконечное разнообразие видеоблогов.

— А тебе самому не надоела журналистика?

— Вероятно, это единственное, что мне не может надоесть, потому что обычно я к любым занятиям охладеваю довольно быстро. А тут по крайней мере ежедневно имеешь дело с чем-то новым. Представить себе не могу, что я преподаю лингвистику в университете, каждый август раскрываю чемодан с конспектами, заново их перечитываю и с нуля рассказываю студентам про Бодуэна де Куртенэ. Ну это же со скуки помрешь, при всем почтении к Бодуэну! Журналистика по крайней мере дает мне возможность иногда удивляться; и в нынешней России, кстати, причин для этого никак не меньше, чем в девяностые.

— А на украинских выборах кто победит?

— На Украине победит президент по имени Вражда-к-России. И так будет еще пару поколений. Имя несущественно. Одна радость: мы не были пассивными наблюдателями, мы деятельно и трудолюбиво выковали себе врага.

Прочие беседы Дмитрия Быкова с Сергеем Доренко:

Сергей Доренко: «А еще я люблю колоть дрова»
// «Консерватор», №10, 21—27 марта 2003 года

Сергей Доренко: «Бардак в России от безответственности царя»
// «Собеседник», №46, 10-16 декабря 2003 года

Сергей Доренко: «Жесткая система страдает хрупкостью»
// «Собеседник», №14, 12 апреля 2005 года

Сергей Доренко: «Победили все!»
// «Собеседник», №46, 6 декабря 2005 года

Сергей Доренко: «После 8 августа Россия — не шестерка»
// «Собеседник», №38, 1 октября 2008 года

Сергей Доренко: «70% россиян — страшный оскал пригородной электрички, люди с утраченными представлениями о добре, зле, милосердии и законе»
// «Собеседник», №27, 22 июля 2013 года

Сергей Доренко: «Наше поколение и отцов загрызло и детей загрызет»
// «Собеседник», №45, 26 ноября — 2 декабря 2014 года

Сергей Доренко: Ничего не изменится до 2036 года, да и после
// «Собеседник», №35, 12-18 сентября 2018 года
Tags: #ДмитрийБыков, СОБЕСЕДНИК, интервью, тексты Быкова
Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 0 comments