Дмитрий Быков (комментарии) // "Facebook", 2+3 мая 2019 года
Nikolai Rudensky («Facebook», 02.05.2019):
Дмитрий Львович Быков на «Эхе»:
«Свою участь, участь изгоя, я не променял бы на участь человека толпы... Наверное, Господь для чего-то избрал мне такую судьбу».
Дмитрий Львович Быков на «Эхе»:
«Свою участь, участь изгоя, я не променял бы на участь человека толпы... Наверное, Господь для чего-то избрал мне такую судьбу».
из комментариев:
Pavel Matveev: Как интересно это работает: стоило Вам процитировать пациента, как он мгновенно взвился на дыбы. В самом что ни на есть прямом смысле этого слова.
Дмитрий Львович Быков: Pavel Matveev пациент — это вы. Я — объект страсти.
Pavel Matveev: Дмитрий Львович Быков А отчего не субъект?
Дмитрий Львович Быков: Pavel Matveev оттого, что сам я страсти не испытываю. У меня ровная, тёплая дружественность.
Vadim Vildshteyn: За изгоем специальный самолёт гоняли. Мы так и не поняли, что с ним было.
Дмитрий Львович Быков: Vadim Vildshteyn а вам обязательно это знать, Вадим? Я ведь и сам не знаю. Интоксикация неясной этиологии.
Pavel Matveev: Как интересно это работает: стоило Вам процитировать пациента, как он мгновенно взвился на дыбы. В самом что ни на есть прямом смысле этого слова.
Дмитрий Львович Быков: Pavel Matveev пациент — это вы. Я — объект страсти.
Pavel Matveev: Дмитрий Львович Быков А отчего не субъект?
Дмитрий Львович Быков: Pavel Matveev оттого, что сам я страсти не испытываю. У меня ровная, тёплая дружественность.
Vadim Vildshteyn: За изгоем специальный самолёт гоняли. Мы так и не поняли, что с ним было.
Дмитрий Львович Быков: Vadim Vildshteyn а вам обязательно это знать, Вадим? Я ведь и сам не знаю. Интоксикация неясной этиологии.
Дмитрий Быков в программе ОДИН от 2-го мая 2019 года:
Вот Николай Руденский меня цитирует. Ну слава тебе, господи! Пока меня не процитировал Руденский, у меня не было ощущения, что я вернулся. «Свою участь – участь изгоя – я не променял бы на участь человека толпы. Наверное, Господь для чего-то избрал для меня такую судьбу». Николай, не променял бы. Если вам это кажется высокопарным, значит, это правильно. Это хорошо. Все, что кажется высокопарным вам, – это отлично. Вообще, вы – важный критерий, потому что вы не даете забыться. Я вас люблю. И вот я все думал: когда же я почувствую себя по-настоящему окончательно вернувшимся? Руденский, Руденский! Спасибо, спасибо! Слава вам! Это не значит, что я вас за что-то упрекаю. Боже упаси! Любовь не должна знать правил, любовь не сообразуется с ними. Истинная страсть не знает послаблений и периодов кратковременных охлаждений. Напишите еще что-нибудь. А мы прервемся на… Нет, еще у нас… А, до конца часа мы разговариваем, слава тебе, господи!
Nikolai Rudensky («Facebook», 03.05.2019):
Дмитрий Львович Быков на «Эхе»:
«Мне нравится, когда писатель отказывается эксплуатировать успех. Например, Эрдман мог бы написать еще одну такую же пьесу, как «Самоубийство» [правильно — «Самоубийца»]. Но он этого делать не стал».
Даже если бы Эрдман и захотел эксплуатировать успех «Самоубийцы» (впрочем, какой уж там успех — пьеса была запрещена), ему трудно было бы это сделать по внешним обстоятельствам. В 1933 году он был арестован и сослан в Томск, вернулся в Москву только в 1941-м. Пьес больше не писал.
Дмитрий Львович Быков на «Эхе»:
«Мне нравится, когда писатель отказывается эксплуатировать успех. Например, Эрдман мог бы написать еще одну такую же пьесу, как «Самоубийство» [правильно — «Самоубийца»]. Но он этого делать не стал».
Даже если бы Эрдман и захотел эксплуатировать успех «Самоубийцы» (впрочем, какой уж там успех — пьеса была запрещена), ему трудно было бы это сделать по внешним обстоятельствам. В 1933 году он был арестован и сослан в Томск, вернулся в Москву только в 1941-м. Пьес больше не писал.
из комментариев:
Yuriy Kyrpychov: Почему-то в связи с Быковым вспоминаются ветряные мельницы…
Дмитрий Львович Быков: Yuriy Kyrpychov у всякого свои ассоциации.
Yuriy Kyrpychov: Просто вспомнил карикатуру, где Дон Кихот присматривался к ветряку, на боку которого были изображены символы побед: шесть Дон-Кихотов...
Yuri Albert: Но ведь мог бы!
Nikolai Rudensky: Yuri Albert Мог бы. А потом подумал: «Да ну его на фиг, приключений на свою жопу искать! Лучше сценарий к «Волге-Волге» напишу».
Yuri Albert: Конформист, что с него взять. Не захотел стать изгоем.
Борис Парамонов: Облажался как студент на экзамене. Ляпис тоже мог продать пианино, но ведь не продал же и т.д.
Дмитрий Львович Быков: Борис Парамонов почему же облажался? По-моему, это у вас wishful thinking. Никто не мешал Эрдману переписать пьесу, продолжить борьбу за неё (от которой он сам отказался), подготовить смягченную версию и пр. Все это есть в расшифровке. Эрдман сознательно отказался приспосабливаться к цензуре и следующую пьесу уничтожил в ссылке. Мало ли было людей, которые сознательно повторяли и ухудшали себя? По-моему, у вас ко мне что-то личное.
Nikolai Rudensky: Дмитрий Львович Быков Да, в ссылке было, наверное, самое время и место продолжать борьбу, а не приспосабливаться.
Дмитрий Львович Быков: Николай Руденский если при жизни Эрдмана был отменён запрет на «Катерину Измайлову» Шостаковича и опубликован «Мастер» — неужели «Самоубийца» был крамольнее?
Дмитрий Львович Быков: И Мандельштам, кстати, именно в ссылке пытался напечатать «Стихи о неизвестном солдате» — и, кстати, «ОДУ».
Борис Соколов: но Эрдман при всем желании не мог эксплуатировать успех «Самоубийцы», раз пьеса не ставилась.
Yuri Albert: При жизни Эрдмана, но после смерти Сталина. Причем Шостакович не был репрессирован и был защищен всемирной известностью.
Yuri Albert: И конечно — Самоубийца крамольнее.
Nikolai Rudensky: Дмитрий Львович Быков Правильно, пытался. До ссылки писал «Мы живем, под собою...», а в ссылке — «Оду». (Как и Эрдман до ссылки — «Самоубийцу», а в ссылке — сценарий «Волги-Волги».) Гаспаров и «Стихи о неизвестном солдате» считал «советскими». Не знаю — а вы что думаете?
Nikolai Rudensky: Дмитрий Львович Быков Думаю, да. «Самоубийцу» поставили только при Горбачеве, да и то, кажется, с купюрами.
Дмитрий Львович Быков: Борис Соколов Борис, успех «Самоубийцы» был огромен. Пьесу знала вся театральная Москва, ее читали во множестве домов, на неё претендовали три театра, дважды она дошла до генеральной репетиции. Успех бывает и клановым, и полулегальным.
Борис Соколов: весьма странный успех, и не думаю, что Эрдман был ему рад, скорее наоборот.
Yuri Albert: И главное, непонятно, как такой успех развивать.
Nikolai Rudensky: Дмитрий Львович Быков Этак можно сказать, что и успех «Доктора Живаго» в СССР был огромен. Его даже до публикации на Западе читали во многих домах, и в редакциях журналов (по крайней мере одного) рукопись была.
Yuri Albert: Но Пастернак, дуралей, нн стал развивать успех.
Дмитрий Львович Быков: Николай Руденский и он был огромен. Но до постановок не доходило, и если Станиславский лично писал Сталину с просьбой разрешить пьесу, то за Пастернака перед Хрушевым никто из коллег не вступился
Nikolai Rudensky: Дмитрий Львович Быков Ну видите, я уже осваиваю ваш стиль мышления!
Yuri Albert: Станиславский умер — и не с кем поговорить.
Дмитрий Львович Быков: Yuri Albert как раз стал. «Истина открывается не для того, чтобы держать ее в столе»,
Yuri Albert: И как же он его развивал? Написал еще один роман в таком же духе? Или этот приспособил к цензуре?
Дмитрий Львович Быков: Yuri Albert продолжал его распространять, предложил в «Литературную Москву» и напечатал на западе.
Nikolai Rudensky: Yuri Albert Вот и Гроссман тоже не стал развивать.
Дмитрий Львович Быков: Николай Руденский гроссман выбрал другую стратегию. Но книгу сумел спрятать и попытался напечатать хотя бы «Все течет».
Lev Levin: Когда это Гроссман пытался напечатать «Всё течёт»?
Yuri Albert: Насколькоя помню, скандал разразился уже после передачи на запад. И потом — уж этого от Эрдмана точно было бы странно ожидать.
Nikolai Rudensky: Дмитрий Львович Быков Что Пастернак предлагал роман в «Литературную Москву» — это странно. Как можно было напечатать его в альманахе? И потом, он относился к «ЛМ» критически. «Заговорили об ожидаемой «Литературной Москве».
— ...Какая-то странная затея: все по-новому, показать хорошую литературу, все сделать по-новому. Да как это возможно? К партийному съезду по-новому! Вот если бы к беспартийному — тогда и впрямь ново». (Из дневника Лидии Чуковской)
Дмитрий Львович Быков: Yuri Albert от Эрдмана можно было ожидать другого — «подкусывания советской власти под одеялом», как называл это Булгаков. Читал бы избранным по страшному секрету. Но он предпочёл замолчать вовсе, если не считать поденщины.
Nikolai Rudensky: Дмитрий Львович Быков В «Новый мир» — да, предлагал. Но безуспешно.
Дмитрий Львович Быков: Николай Руденский как раз пытался, это хорошо известный факт. Казакевич сказал, что роман займёт весь альманах и вдобавок не пройдёт цензуру. Пастернак ответил: «Все разрешённое уже напечатано».
Yuri Albert: Особенно в ссылке. Вы думаете, он был самоубийца?
Nikolai Rudensky: Дмитрий Львович Быков Значит, Казакевич был умнее.
Yuri Albert: Он даже на Эхе не выступал. А ведь мог бы!
Nikolai Rudensky: Дмитрий Львович Быков А Эрдман, полагаю, «предпочел замолчать вовсе, если не считать поденщины» не по каким-то сложным соображениям, а потому, что был до конца жизни напуган и сломлен.
Дмитрий Львович Быков: Какая-то странная шутка. Если бы существовало «Эхо», Пастернак, думаю, выступил бы. Почему нет?
Дмитрий Львович Быков: Николай Руденский думаю, не сломлен, а просто «поэтика отказа» — был такой термин в биомеханике
Nikolai Rudensky: Дмитрий Львович Быков Был и другой термин (у А.Н. Толстого) — «не умом, а поротой задницей».
Дмитрий Львович Быков: Николай Руденский ну вот, понимаете, мне хочется о нем думать лучше.
Nikolai Rudensky: Дмитрий Львович Быков По воспоминаниям одной из вдов, Эрдман боялся даже пойти в милицию, чтобы получить штамп московской прописки. Пришлось ей пойти с его паспортом. Это тоже, наверное, была «поэтика отказа».
Дмитрий Львович Быков: Николай Руденский и однако, письма к Степановой подписывал ЦК — что означало Целую, Коля
Yuri Albert: Не думаю, что считать человека дураком и самоубийцей — думать о нем лучше.
Nikolai Rudensky: Дмитрий Львович Быков «Целую, Коля» — это, по-вашему, признак несломленности?
Дмитрий Львович Быков: Николай Руденский ЦК — да. Хорошая шутка.
Nikolai Rudensky: Дмитрий Львович Быков Можно быть сломленным, не теряя способности хорошо шутить.
Дмитрий Львович Быков: Yuri Albert почему дураком? Мог стать советским сатириком. Довольно прибыльное и печальное занятие.
Дмитрий Львович Быков: Николай Руденский нет. Я думаю, тут другое. Тут «либо по-моему, либо никак».
Nikolai Rudensky: Дмитрий Львович Быков «Он говорил мне, что начальник лагеря спрашивал его непосредственного начальника: «Ну, как там Заболоцкий — стихи пишет?» — «Нет, — отвечал начальник. — Какое там. Не пишет: больше, говорит, никогда в жизни писать не будет». — «Ну то-то»«. (Наталья Роскина) Значит, это тоже была «поэтика отказа».
Yuri Albert: Но вряд ли это можно назвать «развитием успеха»
Nikolai Rudensky: Yuri Albert «Какое там».
Дмитрий Львович Быков: Николай Руденский случай Заболоцкого гораздо более тяжелый, Эрдман застал ещё вегетарианские времена.
Nikolai Rudensky: Дмитрий Львович Быков И вместе с тем Заболоцкий все же продолжал писать стихи. А Эрдман о пьесах, особенно таких как «Самоубийца», позабыл начисто.
Дмитрий Львович Быков: Николай Руденский Заболоцкий стал писать совершенно иначе, но это мне и кажется принципиальной разницей: Заболоцкий хотел вернуться в литературу. А Эрдман — нет. И это, по-моему, не от сломленности.
Nikolai Rudensky: Дмитрий Львович Быков «Заболоцкий стал писать совершенно иначе» — это, мне кажется, несколько поверхностный взгляд. «Животное, полное грез», насмешившее Твардовского, — разве это не похоже на раннего Заболоцкого?
Дмитрий Львович Быков: Николай Руденский а «человеческой силе не положен предел — он и стоя в могиле, сделал все, что хотел»? И даже «Где-то в поле возле Магадана»?
Nikolai Rudensky: Ну и потом, он же не стал писать про колхозы. Изменение стиля может и не только лагерем объясняться.
Nikolai Rudensky: Дмитрий Львович Быков Поздний Пастернак тоже от раннего отличается. Но не из желания приспособиться.
Дмитрий Львович Быков: Николай Руденский вот Заболоцкий всегда приводил тот же пример — Пастернак тоже изменился. Но у Пастернака я вижу естественный путь, а у позднего Заболоцкого все время слышу хруст костей, это уж, видимо, субъективное.
Yuri Albert: Какую-то удивительную ерунду мы обсуждаем. Человек сморозил глупость — а мы не спим, печатаем. Спокойной ночи!
Nikolai Rudensky: Yuri Albert А по-моему, хорошо поговорили!
Дмитрий Львович Быков: Юрий, мы обсуждаем не ерунду. Но вам хочется грубить, самоутверждаться, и это какое-то удивительное чувство неполноценности: откуда бы?
Nikolai Rudensky: Дмитрий Львович Быков Yuri Albert — Господа енаралы! — провозгласил важно Пугачев. — Полно вам ссориться.
Борис Парамонов: Дмитрий Львович Быков Вы неимоверно подозрительны. Обидно за вас. Ну, занесло, с кем не бывает. Понятно, дебилов.
Дмитрий Львович Быков: Борис Парамонов о, не обижайтесь за меня! Но просто будьте, как бы сказать, сдержаннее. Мы все тут взрослые люди с некоторым опытом жизни, размышления и чтения.
Yuriy Kyrpychov: Почему-то в связи с Быковым вспоминаются ветряные мельницы…
Дмитрий Львович Быков: Yuriy Kyrpychov у всякого свои ассоциации.
Yuriy Kyrpychov: Просто вспомнил карикатуру, где Дон Кихот присматривался к ветряку, на боку которого были изображены символы побед: шесть Дон-Кихотов...
Yuri Albert: Но ведь мог бы!
Nikolai Rudensky: Yuri Albert Мог бы. А потом подумал: «Да ну его на фиг, приключений на свою жопу искать! Лучше сценарий к «Волге-Волге» напишу».
Yuri Albert: Конформист, что с него взять. Не захотел стать изгоем.
Борис Парамонов: Облажался как студент на экзамене. Ляпис тоже мог продать пианино, но ведь не продал же и т.д.
Дмитрий Львович Быков: Борис Парамонов почему же облажался? По-моему, это у вас wishful thinking. Никто не мешал Эрдману переписать пьесу, продолжить борьбу за неё (от которой он сам отказался), подготовить смягченную версию и пр. Все это есть в расшифровке. Эрдман сознательно отказался приспосабливаться к цензуре и следующую пьесу уничтожил в ссылке. Мало ли было людей, которые сознательно повторяли и ухудшали себя? По-моему, у вас ко мне что-то личное.
Nikolai Rudensky: Дмитрий Львович Быков Да, в ссылке было, наверное, самое время и место продолжать борьбу, а не приспосабливаться.
Дмитрий Львович Быков: Николай Руденский если при жизни Эрдмана был отменён запрет на «Катерину Измайлову» Шостаковича и опубликован «Мастер» — неужели «Самоубийца» был крамольнее?
Дмитрий Львович Быков: И Мандельштам, кстати, именно в ссылке пытался напечатать «Стихи о неизвестном солдате» — и, кстати, «ОДУ».
Борис Соколов: но Эрдман при всем желании не мог эксплуатировать успех «Самоубийцы», раз пьеса не ставилась.
Yuri Albert: При жизни Эрдмана, но после смерти Сталина. Причем Шостакович не был репрессирован и был защищен всемирной известностью.
Yuri Albert: И конечно — Самоубийца крамольнее.
Nikolai Rudensky: Дмитрий Львович Быков Правильно, пытался. До ссылки писал «Мы живем, под собою...», а в ссылке — «Оду». (Как и Эрдман до ссылки — «Самоубийцу», а в ссылке — сценарий «Волги-Волги».) Гаспаров и «Стихи о неизвестном солдате» считал «советскими». Не знаю — а вы что думаете?
Nikolai Rudensky: Дмитрий Львович Быков Думаю, да. «Самоубийцу» поставили только при Горбачеве, да и то, кажется, с купюрами.
Дмитрий Львович Быков: Борис Соколов Борис, успех «Самоубийцы» был огромен. Пьесу знала вся театральная Москва, ее читали во множестве домов, на неё претендовали три театра, дважды она дошла до генеральной репетиции. Успех бывает и клановым, и полулегальным.
Борис Соколов: весьма странный успех, и не думаю, что Эрдман был ему рад, скорее наоборот.
Yuri Albert: И главное, непонятно, как такой успех развивать.
Nikolai Rudensky: Дмитрий Львович Быков Этак можно сказать, что и успех «Доктора Живаго» в СССР был огромен. Его даже до публикации на Западе читали во многих домах, и в редакциях журналов (по крайней мере одного) рукопись была.
Yuri Albert: Но Пастернак, дуралей, нн стал развивать успех.
Дмитрий Львович Быков: Николай Руденский и он был огромен. Но до постановок не доходило, и если Станиславский лично писал Сталину с просьбой разрешить пьесу, то за Пастернака перед Хрушевым никто из коллег не вступился
Nikolai Rudensky: Дмитрий Львович Быков Ну видите, я уже осваиваю ваш стиль мышления!
Yuri Albert: Станиславский умер — и не с кем поговорить.
Дмитрий Львович Быков: Yuri Albert как раз стал. «Истина открывается не для того, чтобы держать ее в столе»,
Yuri Albert: И как же он его развивал? Написал еще один роман в таком же духе? Или этот приспособил к цензуре?
Дмитрий Львович Быков: Yuri Albert продолжал его распространять, предложил в «Литературную Москву» и напечатал на западе.
Nikolai Rudensky: Yuri Albert Вот и Гроссман тоже не стал развивать.
Дмитрий Львович Быков: Николай Руденский гроссман выбрал другую стратегию. Но книгу сумел спрятать и попытался напечатать хотя бы «Все течет».
Lev Levin: Когда это Гроссман пытался напечатать «Всё течёт»?
Yuri Albert: Насколькоя помню, скандал разразился уже после передачи на запад. И потом — уж этого от Эрдмана точно было бы странно ожидать.
Nikolai Rudensky: Дмитрий Львович Быков Что Пастернак предлагал роман в «Литературную Москву» — это странно. Как можно было напечатать его в альманахе? И потом, он относился к «ЛМ» критически. «Заговорили об ожидаемой «Литературной Москве».
— ...Какая-то странная затея: все по-новому, показать хорошую литературу, все сделать по-новому. Да как это возможно? К партийному съезду по-новому! Вот если бы к беспартийному — тогда и впрямь ново». (Из дневника Лидии Чуковской)
Дмитрий Львович Быков: Yuri Albert от Эрдмана можно было ожидать другого — «подкусывания советской власти под одеялом», как называл это Булгаков. Читал бы избранным по страшному секрету. Но он предпочёл замолчать вовсе, если не считать поденщины.
Nikolai Rudensky: Дмитрий Львович Быков В «Новый мир» — да, предлагал. Но безуспешно.
Дмитрий Львович Быков: Николай Руденский как раз пытался, это хорошо известный факт. Казакевич сказал, что роман займёт весь альманах и вдобавок не пройдёт цензуру. Пастернак ответил: «Все разрешённое уже напечатано».
Yuri Albert: Особенно в ссылке. Вы думаете, он был самоубийца?
Nikolai Rudensky: Дмитрий Львович Быков Значит, Казакевич был умнее.
Yuri Albert: Он даже на Эхе не выступал. А ведь мог бы!
Nikolai Rudensky: Дмитрий Львович Быков А Эрдман, полагаю, «предпочел замолчать вовсе, если не считать поденщины» не по каким-то сложным соображениям, а потому, что был до конца жизни напуган и сломлен.
Дмитрий Львович Быков: Какая-то странная шутка. Если бы существовало «Эхо», Пастернак, думаю, выступил бы. Почему нет?
Дмитрий Львович Быков: Николай Руденский думаю, не сломлен, а просто «поэтика отказа» — был такой термин в биомеханике
Nikolai Rudensky: Дмитрий Львович Быков Был и другой термин (у А.Н. Толстого) — «не умом, а поротой задницей».
Дмитрий Львович Быков: Николай Руденский ну вот, понимаете, мне хочется о нем думать лучше.
Nikolai Rudensky: Дмитрий Львович Быков По воспоминаниям одной из вдов, Эрдман боялся даже пойти в милицию, чтобы получить штамп московской прописки. Пришлось ей пойти с его паспортом. Это тоже, наверное, была «поэтика отказа».
Дмитрий Львович Быков: Николай Руденский и однако, письма к Степановой подписывал ЦК — что означало Целую, Коля
Yuri Albert: Не думаю, что считать человека дураком и самоубийцей — думать о нем лучше.
Nikolai Rudensky: Дмитрий Львович Быков «Целую, Коля» — это, по-вашему, признак несломленности?
Дмитрий Львович Быков: Николай Руденский ЦК — да. Хорошая шутка.
Nikolai Rudensky: Дмитрий Львович Быков Можно быть сломленным, не теряя способности хорошо шутить.
Дмитрий Львович Быков: Yuri Albert почему дураком? Мог стать советским сатириком. Довольно прибыльное и печальное занятие.
Дмитрий Львович Быков: Николай Руденский нет. Я думаю, тут другое. Тут «либо по-моему, либо никак».
Nikolai Rudensky: Дмитрий Львович Быков «Он говорил мне, что начальник лагеря спрашивал его непосредственного начальника: «Ну, как там Заболоцкий — стихи пишет?» — «Нет, — отвечал начальник. — Какое там. Не пишет: больше, говорит, никогда в жизни писать не будет». — «Ну то-то»«. (Наталья Роскина) Значит, это тоже была «поэтика отказа».
Yuri Albert: Но вряд ли это можно назвать «развитием успеха»
Nikolai Rudensky: Yuri Albert «Какое там».
Дмитрий Львович Быков: Николай Руденский случай Заболоцкого гораздо более тяжелый, Эрдман застал ещё вегетарианские времена.
Nikolai Rudensky: Дмитрий Львович Быков И вместе с тем Заболоцкий все же продолжал писать стихи. А Эрдман о пьесах, особенно таких как «Самоубийца», позабыл начисто.
Дмитрий Львович Быков: Николай Руденский Заболоцкий стал писать совершенно иначе, но это мне и кажется принципиальной разницей: Заболоцкий хотел вернуться в литературу. А Эрдман — нет. И это, по-моему, не от сломленности.
Nikolai Rudensky: Дмитрий Львович Быков «Заболоцкий стал писать совершенно иначе» — это, мне кажется, несколько поверхностный взгляд. «Животное, полное грез», насмешившее Твардовского, — разве это не похоже на раннего Заболоцкого?
Дмитрий Львович Быков: Николай Руденский а «человеческой силе не положен предел — он и стоя в могиле, сделал все, что хотел»? И даже «Где-то в поле возле Магадана»?
Nikolai Rudensky: Ну и потом, он же не стал писать про колхозы. Изменение стиля может и не только лагерем объясняться.
Nikolai Rudensky: Дмитрий Львович Быков Поздний Пастернак тоже от раннего отличается. Но не из желания приспособиться.
Дмитрий Львович Быков: Николай Руденский вот Заболоцкий всегда приводил тот же пример — Пастернак тоже изменился. Но у Пастернака я вижу естественный путь, а у позднего Заболоцкого все время слышу хруст костей, это уж, видимо, субъективное.
Yuri Albert: Какую-то удивительную ерунду мы обсуждаем. Человек сморозил глупость — а мы не спим, печатаем. Спокойной ночи!
Nikolai Rudensky: Yuri Albert А по-моему, хорошо поговорили!
Дмитрий Львович Быков: Юрий, мы обсуждаем не ерунду. Но вам хочется грубить, самоутверждаться, и это какое-то удивительное чувство неполноценности: откуда бы?
Nikolai Rudensky: Дмитрий Львович Быков Yuri Albert — Господа енаралы! — провозгласил важно Пугачев. — Полно вам ссориться.
Борис Парамонов: Дмитрий Львович Быков Вы неимоверно подозрительны. Обидно за вас. Ну, занесло, с кем не бывает. Понятно, дебилов.
Дмитрий Львович Быков: Борис Парамонов о, не обижайтесь за меня! Но просто будьте, как бы сказать, сдержаннее. Мы все тут взрослые люди с некоторым опытом жизни, размышления и чтения.
Nikolai Rudensky («Facebook», 03.05.2019):
Дмитрий Львович Быков на «Эхе»:
«Советский солдат победил в войне (Великой Отечественной) благодаря своему чувству превосходства над противником».
Ну, у какого солдата — советского или немецкого — было больше чувства превосходства над противником, это, как сказано у Зощенко, еще вопрос и ответ.
Дмитрий Львович Быков на «Эхе»:
«Советский солдат победил в войне (Великой Отечественной) благодаря своему чувству превосходства над противником».
Ну, у какого солдата — советского или немецкого — было больше чувства превосходства над противником, это, как сказано у Зощенко, еще вопрос и ответ.
из комментариев:
Дмитрий Львович Быков: Ну, справедливости ради — там было сказано иначе. Благодаря чувству превосходства гуманизма и модернизма над фашистской архаикой. Выложат расшифровку — гляньте.
Nikolai Rudensky: Дмитрий Львович Быков Вот по расшифровке: «Но должен вам сказать, что да, советский солдат выиграл благодаря принадлежности к будущему, к миру модерна, конечно... И конечно, у советского человека было чувство своего советского превосходства над этим (фашизмом с его архаикой), превосходства вполне обоснованного».
Дмитрий Львович Быков: Да, именно это и имелось в виду. И у советского, и, кстати, у американского солдата было превосходство к более гуманному миру
Дмитрий Львович Быков: Превосходство принадлежности.
Nikolai Rudensky: Дмитрий Львович Быков Ну да. По-моему, я не исказил вашу мысль.
Дмитрий Львович Быков: Николай Руденский нет, просто сократили.
Nikolai Rudensky: Дмитрий Львович Быков Да, конечно. Сейчас могу добавить, что и у немецкого солдата было чувство превосходства на базе принадлежности к высшей культуре. И наверное, оно было не менее сильным.
Дмитрий Львович Быков: Николай Руденский понимаете, мне кажется, что ставка на будущее всегда сильнее ставки на архаику. Потому и большая часть европейской интеллигенции делала ставку на ссср.
Nikolai Rudensky: Дмитрий Львович Быков Вы имеете в виду просталинские настроения среди европейской интеллигенции 30-х годов?
Дмитрий Львович Быков: Николай Руденский не только европейской интеллигенции, кстати. Черчилля тоже. И ещё — «потому что все твои заветы нарушает Гитлер чаще нас». Это, как вы помните, Глазков. И — «каша с вами, а души с нами».
Nikolai Rudensky: Дмитрий Львович Быков Ну, Черчилль все же большим охотником до Сталина не был. И советский режим провозвестником будущего не считал. Что, конечно, не помешало ему поддержать СССР 22 июня 1941 года. «Если бы Гитлер вторгся в ад, я бы благожелательно отозвался о сатане в Палате общин».
Nikolai Rudensky: Дмитрий Львович Быков И вот еще предлагаю вашему благосклонному вниманию: THEINS.RU > Николай Руденский «Пара фраз дня: Дмитрий Быков vs Алексей Сурков» («The Insider», 3 мая 2019 года)
Дмитрий Львович Быков: Николай Руденский грех сказать, противоречия не вижу. Но думаю, что эта речь Суркова оказала меньшее влияние на современников, чем его «Землянка».
Nikolai Rudensky: Дмитрий Львович Быков Соглашусь. Но в этой речи содержится гораздо более полное и правдивое описание советского модернистского гуманизма.
Jewgenia Komarova: Дмитрий Львович Быков, вот только и британский, и американский солдаты действительно были представителями мира гуманизма и модерна, а советские, наоборот, представителями псевдомодернистской архаичной сатрапии.
Дмитрий Львович Быков: Jewgenia Komarova что-то уж очень вы суровы. Позвольте не согласиться. «Мой мальчик — человек, а твой — палач».
Jewgenia Komarova: Дмитрий Львович Быков, позвольте моей малости не согласиться с вами: СССР, тем более сталинский, не мог быть будущим, так как был ухудшенным вариантом всё той же российской империи, где место православия занял «марксизм-ленинизм», место самодержавия — диктатура партии, а место аристократии — маргиналы, люмпены. Вот уж воистину — «кто был ничем, тот станет всем». А западная интеллигенция, взращенная в традициях критического по отношению к собственному, капиталистическому, миру реализма, прельстилась нарисованной на холсте картинкой, за которой, однако, вместо дверцы в волшебный мир всеобщей справедливости были ворота в Гулаг.
Дмитрий Львович Быков: Jewgenia Komarova по-моему, это серьезное упрощение, но переубедить вас я не рассчитываю.
Дмитрий Львович Быков: Ну, справедливости ради — там было сказано иначе. Благодаря чувству превосходства гуманизма и модернизма над фашистской архаикой. Выложат расшифровку — гляньте.
Nikolai Rudensky: Дмитрий Львович Быков Вот по расшифровке: «Но должен вам сказать, что да, советский солдат выиграл благодаря принадлежности к будущему, к миру модерна, конечно... И конечно, у советского человека было чувство своего советского превосходства над этим (фашизмом с его архаикой), превосходства вполне обоснованного».
Дмитрий Львович Быков: Да, именно это и имелось в виду. И у советского, и, кстати, у американского солдата было превосходство к более гуманному миру
Дмитрий Львович Быков: Превосходство принадлежности.
Nikolai Rudensky: Дмитрий Львович Быков Ну да. По-моему, я не исказил вашу мысль.
Дмитрий Львович Быков: Николай Руденский нет, просто сократили.
Nikolai Rudensky: Дмитрий Львович Быков Да, конечно. Сейчас могу добавить, что и у немецкого солдата было чувство превосходства на базе принадлежности к высшей культуре. И наверное, оно было не менее сильным.
Дмитрий Львович Быков: Николай Руденский понимаете, мне кажется, что ставка на будущее всегда сильнее ставки на архаику. Потому и большая часть европейской интеллигенции делала ставку на ссср.
Nikolai Rudensky: Дмитрий Львович Быков Вы имеете в виду просталинские настроения среди европейской интеллигенции 30-х годов?
Дмитрий Львович Быков: Николай Руденский не только европейской интеллигенции, кстати. Черчилля тоже. И ещё — «потому что все твои заветы нарушает Гитлер чаще нас». Это, как вы помните, Глазков. И — «каша с вами, а души с нами».
Nikolai Rudensky: Дмитрий Львович Быков Ну, Черчилль все же большим охотником до Сталина не был. И советский режим провозвестником будущего не считал. Что, конечно, не помешало ему поддержать СССР 22 июня 1941 года. «Если бы Гитлер вторгся в ад, я бы благожелательно отозвался о сатане в Палате общин».
Nikolai Rudensky: Дмитрий Львович Быков И вот еще предлагаю вашему благосклонному вниманию: THEINS.RU > Николай Руденский «Пара фраз дня: Дмитрий Быков vs Алексей Сурков» («The Insider», 3 мая 2019 года)
Дмитрий Львович Быков: Николай Руденский грех сказать, противоречия не вижу. Но думаю, что эта речь Суркова оказала меньшее влияние на современников, чем его «Землянка».
Nikolai Rudensky: Дмитрий Львович Быков Соглашусь. Но в этой речи содержится гораздо более полное и правдивое описание советского модернистского гуманизма.
Jewgenia Komarova: Дмитрий Львович Быков, вот только и британский, и американский солдаты действительно были представителями мира гуманизма и модерна, а советские, наоборот, представителями псевдомодернистской архаичной сатрапии.
Дмитрий Львович Быков: Jewgenia Komarova что-то уж очень вы суровы. Позвольте не согласиться. «Мой мальчик — человек, а твой — палач».
Jewgenia Komarova: Дмитрий Львович Быков, позвольте моей малости не согласиться с вами: СССР, тем более сталинский, не мог быть будущим, так как был ухудшенным вариантом всё той же российской империи, где место православия занял «марксизм-ленинизм», место самодержавия — диктатура партии, а место аристократии — маргиналы, люмпены. Вот уж воистину — «кто был ничем, тот станет всем». А западная интеллигенция, взращенная в традициях критического по отношению к собственному, капиталистическому, миру реализма, прельстилась нарисованной на холсте картинкой, за которой, однако, вместо дверцы в волшебный мир всеобщей справедливости были ворота в Гулаг.
Дмитрий Львович Быков: Jewgenia Komarova по-моему, это серьезное упрощение, но переубедить вас я не рассчитываю.