?

Log in

No account? Create an account
Дмитрий Львович Быков, писатель
"Хоть он и не сам ведет ЖЖ, но ведь кому-то поручил им заниматься?" (c)
Дмитрий Быков // «Дилетант», №6, июнь 2019 года 
28th-May-2019 02:02 pm
berlin
«В каждом заборе должна быть дырка» ©

Георгий ВладимовГеоргий Владимов

1

Трудно найти в русской литературе более несправедливую писательскую судьбу, чем у Владимова: страшнее — были, тут выбор широкий, от Цветаевой до Шаламова, но тут речь именно о несчастности. Причин много: Владимов недооценен, лучшие его вещи появлялись невовремя, он всегда печатался с опозданием, а писал, что еще печальней, с опережением, и думаю, что многие его тексты нам предстоит еще открывать. При этом не факт, что новый читатель окажется способен к таким открытиям и советская Атлантида вообще будет интересовать его. Думаю, что если нас ожидает нечто вроде очередной перестройки, именно Владимов окажется первым ее открытием; но и сама эта перестройка под вопросом, и вполне может получиться так, что российская культура в сгущающемся мраке элементарно не доживет до очередного просвета. Так что говорить о нем приходится сейчас, вынужденно огибая многие топкие места.

Даже я рискнул бы сказать так: Владимов всю жизнь шагал шире, дальше, чем большинство сверстников, вверялся новизне безогляднее и проговаривал вслух больше, чем было разрешено. Вот почему в разрешенную, подсоветскую свободу он так и не вписался; когда же пришло время свободы постсоветской, сильно превосходящей самые дерзкие мечтания, — его прежняя проза уже утратила контекст, и, скажем, «Верный Руслан», немедленно попавший в школьную программу, в истинной своей глубине не был ни прочитан, ни понят. Владимов и тут умудрился шагнуть дальше дозволенного, написав и напечатав роман «Генерал и его армия», — книгу, которую сегодня предпочитают считать «яко небывшей»; тут же раздался начальственный окрик от человека талантливого, влиятельного и до сих пор во многом загадочного — Владимира Богомолова. Думаю, владимовскому «Генералу» предстоит еще второе открытие. А последней книги, автобиографического романа «Долог путь до Типперэри» Владимов не окончил. Из трех дней своей жизни, которые ему ретроспективно казались главными, описал всего один — день, когда с другом-суворовцем посетил Зощенко. Так что мы кое-что знаем о его детстве из первых рук, а об остальном можем судить по воспоминаниям дочери и друзей, по широко опубликованной переписке и по рассказу «Не оставляйте стараний, маэстро», — самой смешной новелле о русском инакомыслии.

Георгий Владимов (Волосевич) родился в 1931 году в Харькове, после развода родителей воспитывался матерью, учительницей русского и литературы. В эвакуации, в Кутаиси, поступил в Ленинградское суворовское училище, доучивался в Петергофе. В 1946 году с другом и тогдашней возлюбленной (с которой его связывал впоследствии не просто школьный, а и долгий взрослый роман) посетил опального Михаила Зощенко. Зощенко, вопреки его устному рассказу в книге Каверина «Эпилог», кадетов не выставил, а принял с благодарностью, но говорил мало. О посещении стало известно. Владимова распекал лично Антон Гордиевский, полковник НКВД и отец знаменитого впоследствии перебежчика; любопытно, что отец возлюбленной тоже был известным НКВДшником, расстрелянным в 1939 году… за особую жестокость. Об этом Владимову, уже годы спустя, рассказал КГБшный куратор московской писательской организации генерал Ильин. Тут интересное: впервые увидев фотографию этого человека, названного в автобиографическом романе, вероятно, вымышленным именем, Владимов представил его почему-то с плеткой. Плетка, сообщил Ильин, действительно была, висела в кабинете на гвоздике. Таких догадок в биографии Владимова было немало, мы о них еще поговорим. (А если имя подлинное — Мачевич, — то Ильин преувеличил: Масевич работал в ленинградском НКВД, после убийства Кирова был переведен на Колыму, но — сотрудником; в 1937 году расстрелян). Владимов за то посещение отделался строгим выговором «с занесением», потому что его решили пожалеть — посоветовали сказать, что он побывал у Зощенко ДО постановления. Примечательно, что когда Гордиевский-старший на него орал, Владимов тихо, но твердо сказал:

— Вы не смеете на меня кричать.

— Почему же, интересно?

— Потому что на мне погоны нашей армии.

Погоны пообещали сорвать, но доучиться дали. После Суворовского он поступил на ленинградский юрфак — и это как раз понятно, восстанавливать законность и препятствовать любым повторениям… но литература интересовала его больше, с 1954 года он стал печататься как критик, и почти сразу Твардовский позвал его в «Новый мир» (как известно, «Трифоныч» приходил туда дважды — с 1950 по 1954 и с 1958 по 1970). Владимов стал сотрудником отдела прозы, именно ему выпало готовить к печати «Не хлебом единым» Дудинцева — роман, который пробил стену молчания и бесконфликтности, сделался бестселлером, но жизнь автору сломал-таки. В следующие 30 лет Дудинцев практически не печатался, пока в начале перестройки не издал «Белые одежды». В 1961 году Владимов напечатал первую свою повесть «Большая руда», написанную в результате лично выпрошенной им командировки на Курскую магнитную аномалию.

«Большая руда» — вещь совсем не оттепельная, достаточно сравнить ее с киноповестью Шукшина «Живет такой парень», тоже про шофера. Водитель — вообще один из главных героев эпохи, самая востребованная и в некотором смысле престижная, хотя и каторжная профессия; вспомним еще хоть «Дело Румянцева, «Водителей» Рыбакова, песню «Есть по Чуйскому тракту дорога», — плюс «Порожний рейс», повесть и фильм, плюс «Дорожную историю» Высоцкого. Но по материалу владимовская повесть больше всего похожа на шукшинскую — и тем она контрастней. Герою Шукшина, кстати, предстояла долгая и сходная эволюция — он все больше маргинализировался, пока не превратился в уголовника Прокудина, в озлобленного и всеми обманутого Ивана из сказки «До третьих петухов», в преданного своими же бунтаря Разина из последнего киноромана. Но пока, в «Парне», он именно свой парень Пашка Колокольников, которому хоть и приходится совершить подвиг, чтобы начали к нему относиться серьезно, — но по крайней мере среди своих он свой. Не то владимовский Пронякин: его в экранизации сыграл Евгений Урбанский, накликав тем свою судьбу — гибель на автомобильных съемках фильма «Директор», где он лично, без дублера, решил выполнить трюк. Но Урбанскому эта роль нужна была именно для того, чтобы сломать представление об оттепельном герое, ясном и цельном. Кризис этого типажа наметился уже в «Чистом небе» у Чухрая; у Ордынского в «Большой руде» (фильм вышел в 1964 году) еще очень много именно оттепельного романтизма и розоватости, но Урбанский здесь уже другой, гораздо более серьезный и озлобленный. Трудовой подвиг тут не следствие личного героизма, как предполагала мифология оттепели, а результат бездарности, а иногда хищничества при организации производства. Пронякин вообще странный — он мастер, профи, и Владимов его мастерством нескрываемо любуется, описывая починку (а по сути — возрождение, сотворение заново) старого МАЗа или работу на нем; но личного профессионализма недостаточно, вот в чем дело. У Антонова и Венгерова в «Порожнем рейсе» Юматов сыграл жульничество этого самого героя труда, но у Владимова все опять-таки сложнее: Пронякин может и хочет работать честно. Но ничего, кроме героической, случайной и довольно бессмысленной гибели, из этого не получается. При этом Пронякин совершенно не идеалист и жертвовать собой ни секунды не настроен. Он хочет «окопаться», прилично зарабатывать, и чтобы над ухом никто не гавкал. Он обычный честный малый, опустившийся и сумевший подняться, наметивший себе жизненную программу, в меру открытый, в меру осторожный, но выносливый, умелый и сильный. И места ему нет, потому что остальные — пусть и на самой героической стройке — либо жулье, либо воры, либо разгильдяи, либо летуны; и в бригаде его не полюбили, потому что не пьет и работает так, как будто ему больше всех надо. Финал формально вполне себе соцреалистический, с элементами трагического оптимизма: герой погиб, но большая руда пошла. Однако этот финал никого не обманул, потому что пользоваться этой самой большой рудой будут люди либо глубоко равнодушные, либо откровенно непрофессиональные, либо попросту лентяи; человеку крепкому, самодостаточному и мечтающему о нормальной жизни, тут делать нечего. И не зря Пронякин уважает машину больше, чем человека: машина, правда, не говорит. Так она и не врет.

2

Роман, принесший Владимову читательскую любовь, — не славу, но тихое и прочное уважение понимающего читателя, — «Три минуты молчания», опять основанный на личном, глубоком и трудном проникновении в тему. Для меня, однако, этот роман совершенная загадка.

Вот есть Чехов, у него все в принципе хорошо, он признан самым талантливым и перспективным писателем своего поколения, разве что за безыдейность его иногда ругают, и на этот именно упрек он страшно обижается. Но вдруг в 1890 году он едет на остров Сахалин — на Дальний Восток через всю Россию, — и живет там три месяца, и делает полную перепись населения, и пишет документальный роман о русской каторге. Поездка эта для всех таинственна. Можно лишь догадываться о том, что в Иване Дмитриче Громове («Палата № 6) он описал себя, собственную манию преследования, поскольку клаустрофобия чеховская не подлежит сомнению и ненависть к любому дому, тесному, душному, — тоже. И он, как истинный врач, кидается навстречу свосему самому страшному страху: вечно одержимый ужасом перед тюрьмой — добровольно едет в самую дальнюю и страшную российскую каторжную тюрьму и там раскрепощается, и после 1891 года пишет все свое лучшее.

Но и этот случай не объясняет владимовского романа. Прозаик и критик, человек сугубо городской, он вдруг бросает все и едет наниматься на мурманский траулер, около года добывает селедку, потом на этом материале пишет свою самую большую вещь, которая, жестоко ощипанная цензурой, выходит у Твардовского в «Новом мире», подвергается разносу в прессе, становится последней крупной публикацией журнала в прежнем составе, поскольку на следующий год команду Твардовского разгоняют. Зачем эта вещь и про что она? Так повелось, что морские романы обычно несут в себе авторскую концепцию мироздания — «Моби Дик», из которого в «Трех минутах молчания» есть эпиграфы, или «Лорд Джим», или «Морской волк»; это тексты философские, символистские. Чего ради Владимов обращается к предельно далекой от него теме, выходит в море на траулере «Всадник» (в романе «Скакун»), едва не гибнет, проведя восемь месяцев в Северной Атлантике? Желает дать мастер-класс Аксенову, чьи герои уже вынуждены были устраиваться на такой траулер в «Звездном билете» — и там, конечно, их морское крещение описано не в пример поверхностнее? Правда, кажется, они словно зарулили оттуда во владимовский роман — там действуют у него интеллигентные мальчики Алик и Дима, выдающие себя за шоферов (Алик пожиже, Дима помощнее). Героев «Звездного билета», напомним, зовут так же. Но между «Юностью» и «Новым миром» конфликта не было, они в известном смысле делали общее дело — чай, не «Октябрь» кочетовский; у Аксенова и Владимова были приятельские, но не дружеские и не сопернические отношения, и по темпераменту они очень разные, и Аксенова все клонило в гротеск и фантастику, а Владимов и до «Трех минут», и после многократно подчеркивал, что предпочитает называться сугубым реалистом, только не социалистическим, врущим по заказу начальства, а традиционным, «изображающим жизнь в формах самой жизни».

Чтобы как-то себе самому объяснить этот зигзаг владимовской биографии, позвонил я любимому литературному критику Льву Аннинскому, который, собственно, и был главным биографом и толкователем лучших книг этого поколения; сверх того он Владимова близко знал, переписка их опубликована. Ему хотя и 85, но память на свои и чужие тексты у него дай Бог каждому, а готовность помочь — та, которой в нынешних уже не встретишь.

— Лев Александрович, чего ради?

— Ну — видишь ли, тогда все поехали. Развиваться вглубь стало невозможно, началось освоение темы вширь, творческие командировки, причем в те места, где выявляется экзистенция: Трифонов — в пустыню, Евтушенко — в тайгу, Казаков и Владимов — в море. У меня была тогда статья «Соль воды» — о том, почему морская тема стала так значима: для России выход к морю всегда был проблемой свободы и коммуникации. Собственно, о коммуникации Владимов и написал. Я даже допускаю, что изначальный импульс у него был — просто взять абсолютно новый кусок жизни и освоить его; такой вызов себе. Но получилось у него в результате про то, что люди не коммуницируют даже перед лицом смерти, что они страшно разобщены, что никакие трудности их не сплачивают…

— «Мы были одни на палубе, одни на всем море, и дождь нас хлестал, и делали мы одно дело, а злее, чем мы, врагов не было».

— Вот именно. Это даже проскочило через цензуру. Страшно разлаженное общество, которое уже и смертельная опасность не может объединить, а может — одно: когда кому-то еще хуже. Их же там — ты помнишь? — нельзя мобилизовать даже на спасение собственной жизни. Но когда надо спасать шотландцев, они нехотя поднимаются и умудряются их вытащить, потому что шотландцам — хуже, И когда они их перетащили к себе, Бог спас: протащил их в бухту, в щель между скалами.

— Там есть еще откровенней: «А может быть, так и следует нам? Потому что мы и есть подонки, салага правду сказал. Мы — шваль, сброд, сарынь, труха на ветру. И это нам — за все, в чем мы на самом деле виноваты. Не перед кем-нибудь — перед самими собой. За то, что мы звери друг другу — да хуже, чем они, те — если стаей живут — своим не грызут глотки. За то, что делаем работу, а — не любим ее и не бросаем. За то, что живем не с теми бабами, с какими нам хочется. За то, что слушаемся дураков, хоть и видим снизу, что они — дураки».

— Он пытался это восстановить в книжном издании, но книжное точь в точь воспроизвело искромсанную журнальную публикацию. Этот абзац, насколько помню, впервые появился во французском переводе, и уж только потом — в русском заграничном издании 1981 года.

— У вас нет ощущения, что вещь сделана под сильным влиянием Солженицына?

— Влияние Солженицына было универсально, то есть мимо него не прошел никто — ни оппоненты, ни союзники. Каждый как-нибудь определялся. Но Владимов времен «Трех минут», насколько я представляю, несмотря на явную солидарность с АИ и попытку его публичной защиты — обращение к писательскому съезду с требованием напечатать его новые вещи и прекратить травлю, — скорее в полемике с ним. Потому что Иван Денисович, пока работает, чувствует себя человеком, перемогает болезнь, вообще как-то распрямляется — а труд на трейлере только озлобляет всех, и никакой радости этого труда у Владимова нет. Действительно — слушаем дураков, да еще и презираем тех, кто эту селедку будет есть. Нет, Владимов — сам, может быть, не собираясь так делать изначально, — именно вступил в борьбу с мифом о радостном, объединяющем, гуманизирующем труде: он жестокий и бессмысленный.

— Но тогда, получается, правду опять знают только бичи и блудницы…

— Именно так. Либо сильные одиночки, либо маргиналы. Народ — распался.

— А нет у вас чувства, что при всех своих достоинствах она… ну простите меня тысячу раз… ну скучная местами, вещь-то?

— Она хитро сделана: там тягучая первая половина и страшно динамичная вторая, когда, собственно, начинается катастрофа. И потом, не забывай: он на ней отчасти учился писать. В первой половине много деталей, этнографии, во второй — мускулы, чистое действие.

…От себя должен я добавить, что чтение «Трех минут молчания» — занятие не очень веселое, хотя оно того стоит. Владимов, кажется, вполне сознательно пренебрегает всеми механизмами сюжетной увлекательности — хотя, как положено редактору и критику, отлично их знает. Читателю брошено несколько заманух: вот бондарь — мерзкий, надо сказать, тип, — который явно ненавидит главного героя, Семена Шалого, с первых страниц. Почему, за что? Может, тайна роковая? Тайна этой ненависти раскрывается в последней трети книги и оказывается банальной донельзя — ничего героев не связывает, просто Семен добрый (хотя читателю совсем так не кажется, добрый он лишь по сравнению с гнилозубым, совершенно мерзким бондарем). Ну, там прописано подробней, но ничего сюжетного. Или роман с интересной Лилей обещал столь же интересное продолжение — а досталась Семену куда более типичная — не будем спойлерить, кто; с Лилей кончилось ничем, еще один трос, брошенный в никуда. Или вот кажется Семену, что он откуда-то знаком с радистом-«маркони», где-то они виделись, что-то их связывает… а ничего! Просто похожи, оба принадлежат к нарождающемуся «мыслящему пролетариату», про которого и Вознесенский написал «Монолог рыбака». И не зря Семен читает Олдингтона — книгу с символичным названием «Все люди враги». Так оно и есть. А внутренняя свобода обретается лишь за счет внешнего размыкания — когда появляются рядом шотландцы, которых можно спасти.

Владимов многое угадал точно, в том числе и то, о чем прежде не писалось, — всеобщую русскую разобщенность как главную беду этого общества и непреодолимые бездны, разделяющие начальников и подчиненных, сидевших и несидевших, служивших и неслуживших, интеллигенцию и народ; надежда как будто на интеллигенцию в первом поколении, на тех, кто, подобно Чехову, учится добру и взаимопониманию, обладая при этом и силой, и выносливостью; но эти люди страшно одиноки, как одинок был в литературе Владимов, и семидесятые показали, что будущего у них нет. От одних отстали, к другим не пристали.

Мне кажется, единственное, чего не хватает этой книге, — многими любимой в семидесятые, да и сегодня не забытой, — так это тех волшебных совпадений и чудес, которых так много у Пастернака: Владимов счел бы их нереалистическими, а жизнь-то как раз полна ими. Без этого она была бы вовсе уж невыносима, но он был реалист. Думаю, дожил бы и он до своей фантастики — как говорил другой реалист, here comes everybody.

окончание следует


ПОРТРЕТНАЯ ГАЛЕРЕЯ ДМИТРИЯ БЫКОВА | подшивка журнала в формате PDF
This page was loaded Oct 19th 2019, 12:09 am GMT.