Алексей Евсеев (jewsejka) wrote in ru_bykov,
Алексей Евсеев
jewsejka
ru_bykov

Categories:

Дмитрий Быков // «Дилетант», №6, июнь 2019 года

«В каждом заборе должна быть дырка» ©

Георгий ВладимовГеоргий Владимов

1

Трудно найти в русской литературе более несправедливую писательскую судьбу, чем у Владимова: страшнее — были, тут выбор широкий, от Цветаевой до Шаламова, но тут речь именно о несчастности. Причин много: Владимов недооценен, лучшие его вещи появлялись невовремя, он всегда печатался с опозданием, а писал, что еще печальней, с опережением, и думаю, что многие его тексты нам предстоит еще открывать. При этом не факт, что новый читатель окажется способен к таким открытиям и советская Атлантида вообще будет интересовать его. Думаю, что если нас ожидает нечто вроде очередной перестройки, именно Владимов окажется первым ее открытием; но и сама эта перестройка под вопросом, и вполне может получиться так, что российская культура в сгущающемся мраке элементарно не доживет до очередного просвета. Так что говорить о нем приходится сейчас, вынужденно огибая многие топкие места.

Даже я рискнул бы сказать так: Владимов всю жизнь шагал шире, дальше, чем большинство сверстников, вверялся новизне безогляднее и проговаривал вслух больше, чем было разрешено. Вот почему в разрешенную, подсоветскую свободу он так и не вписался; когда же пришло время свободы постсоветской, сильно превосходящей самые дерзкие мечтания, — его прежняя проза уже утратила контекст, и, скажем, «Верный Руслан», немедленно попавший в школьную программу, в истинной своей глубине не был ни прочитан, ни понят. Владимов и тут умудрился шагнуть дальше дозволенного, написав и напечатав роман «Генерал и его армия», — книгу, которую сегодня предпочитают считать «яко небывшей»; тут же раздался начальственный окрик от человека талантливого, влиятельного и до сих пор во многом загадочного — Владимира Богомолова. Думаю, владимовскому «Генералу» предстоит еще второе открытие. А последней книги, автобиографического романа «Долог путь до Типперэри» Владимов не окончил. Из трех дней своей жизни, которые ему ретроспективно казались главными, описал всего один — день, когда с другом-суворовцем посетил Зощенко. Так что мы кое-что знаем о его детстве из первых рук, а об остальном можем судить по воспоминаниям дочери и друзей, по широко опубликованной переписке и по рассказу «Не оставляйте стараний, маэстро», — самой смешной новелле о русском инакомыслии.

Георгий Владимов (Волосевич) родился в 1931 году в Харькове, после развода родителей воспитывался матерью, учительницей русского и литературы. В эвакуации, в Кутаиси, поступил в Ленинградское суворовское училище, доучивался в Петергофе. В 1946 году с другом и тогдашней возлюбленной (с которой его связывал впоследствии не просто школьный, а и долгий взрослый роман) посетил опального Михаила Зощенко. Зощенко, вопреки его устному рассказу в книге Каверина «Эпилог», кадетов не выставил, а принял с благодарностью, но говорил мало. О посещении стало известно. Владимова распекал лично Антон Гордиевский, полковник НКВД и отец знаменитого впоследствии перебежчика; любопытно, что отец возлюбленной тоже был известным НКВДшником, расстрелянным в 1939 году… за особую жестокость. Об этом Владимову, уже годы спустя, рассказал КГБшный куратор московской писательской организации генерал Ильин. Тут интересное: впервые увидев фотографию этого человека, названного в автобиографическом романе, вероятно, вымышленным именем, Владимов представил его почему-то с плеткой. Плетка, сообщил Ильин, действительно была, висела в кабинете на гвоздике. Таких догадок в биографии Владимова было немало, мы о них еще поговорим. (А если имя подлинное — Мачевич, — то Ильин преувеличил: Масевич работал в ленинградском НКВД, после убийства Кирова был переведен на Колыму, но — сотрудником; в 1937 году расстрелян). Владимов за то посещение отделался строгим выговором «с занесением», потому что его решили пожалеть — посоветовали сказать, что он побывал у Зощенко ДО постановления. Примечательно, что когда Гордиевский-старший на него орал, Владимов тихо, но твердо сказал:

— Вы не смеете на меня кричать.

— Почему же, интересно?

— Потому что на мне погоны нашей армии.

Погоны пообещали сорвать, но доучиться дали. После Суворовского он поступил на ленинградский юрфак — и это как раз понятно, восстанавливать законность и препятствовать любым повторениям… но литература интересовала его больше, с 1954 года он стал печататься как критик, и почти сразу Твардовский позвал его в «Новый мир» (как известно, «Трифоныч» приходил туда дважды — с 1950 по 1954 и с 1958 по 1970). Владимов стал сотрудником отдела прозы, именно ему выпало готовить к печати «Не хлебом единым» Дудинцева — роман, который пробил стену молчания и бесконфликтности, сделался бестселлером, но жизнь автору сломал-таки. В следующие 30 лет Дудинцев практически не печатался, пока в начале перестройки не издал «Белые одежды». В 1961 году Владимов напечатал первую свою повесть «Большая руда», написанную в результате лично выпрошенной им командировки на Курскую магнитную аномалию.

«Большая руда» — вещь совсем не оттепельная, достаточно сравнить ее с киноповестью Шукшина «Живет такой парень», тоже про шофера. Водитель — вообще один из главных героев эпохи, самая востребованная и в некотором смысле престижная, хотя и каторжная профессия; вспомним еще хоть «Дело Румянцева, «Водителей» Рыбакова, песню «Есть по Чуйскому тракту дорога», — плюс «Порожний рейс», повесть и фильм, плюс «Дорожную историю» Высоцкого. Но по материалу владимовская повесть больше всего похожа на шукшинскую — и тем она контрастней. Герою Шукшина, кстати, предстояла долгая и сходная эволюция — он все больше маргинализировался, пока не превратился в уголовника Прокудина, в озлобленного и всеми обманутого Ивана из сказки «До третьих петухов», в преданного своими же бунтаря Разина из последнего киноромана. Но пока, в «Парне», он именно свой парень Пашка Колокольников, которому хоть и приходится совершить подвиг, чтобы начали к нему относиться серьезно, — но по крайней мере среди своих он свой. Не то владимовский Пронякин: его в экранизации сыграл Евгений Урбанский, накликав тем свою судьбу — гибель на автомобильных съемках фильма «Директор», где он лично, без дублера, решил выполнить трюк. Но Урбанскому эта роль нужна была именно для того, чтобы сломать представление об оттепельном герое, ясном и цельном. Кризис этого типажа наметился уже в «Чистом небе» у Чухрая; у Ордынского в «Большой руде» (фильм вышел в 1964 году) еще очень много именно оттепельного романтизма и розоватости, но Урбанский здесь уже другой, гораздо более серьезный и озлобленный. Трудовой подвиг тут не следствие личного героизма, как предполагала мифология оттепели, а результат бездарности, а иногда хищничества при организации производства. Пронякин вообще странный — он мастер, профи, и Владимов его мастерством нескрываемо любуется, описывая починку (а по сути — возрождение, сотворение заново) старого МАЗа или работу на нем; но личного профессионализма недостаточно, вот в чем дело. У Антонова и Венгерова в «Порожнем рейсе» Юматов сыграл жульничество этого самого героя труда, но у Владимова все опять-таки сложнее: Пронякин может и хочет работать честно. Но ничего, кроме героической, случайной и довольно бессмысленной гибели, из этого не получается. При этом Пронякин совершенно не идеалист и жертвовать собой ни секунды не настроен. Он хочет «окопаться», прилично зарабатывать, и чтобы над ухом никто не гавкал. Он обычный честный малый, опустившийся и сумевший подняться, наметивший себе жизненную программу, в меру открытый, в меру осторожный, но выносливый, умелый и сильный. И места ему нет, потому что остальные — пусть и на самой героической стройке — либо жулье, либо воры, либо разгильдяи, либо летуны; и в бригаде его не полюбили, потому что не пьет и работает так, как будто ему больше всех надо. Финал формально вполне себе соцреалистический, с элементами трагического оптимизма: герой погиб, но большая руда пошла. Однако этот финал никого не обманул, потому что пользоваться этой самой большой рудой будут люди либо глубоко равнодушные, либо откровенно непрофессиональные, либо попросту лентяи; человеку крепкому, самодостаточному и мечтающему о нормальной жизни, тут делать нечего. И не зря Пронякин уважает машину больше, чем человека: машина, правда, не говорит. Так она и не врет.

2

Роман, принесший Владимову читательскую любовь, — не славу, но тихое и прочное уважение понимающего читателя, — «Три минуты молчания», опять основанный на личном, глубоком и трудном проникновении в тему. Для меня, однако, этот роман совершенная загадка.

Вот есть Чехов, у него все в принципе хорошо, он признан самым талантливым и перспективным писателем своего поколения, разве что за безыдейность его иногда ругают, и на этот именно упрек он страшно обижается. Но вдруг в 1890 году он едет на остров Сахалин — на Дальний Восток через всю Россию, — и живет там три месяца, и делает полную перепись населения, и пишет документальный роман о русской каторге. Поездка эта для всех таинственна. Можно лишь догадываться о том, что в Иване Дмитриче Громове («Палата № 6) он описал себя, собственную манию преследования, поскольку клаустрофобия чеховская не подлежит сомнению и ненависть к любому дому, тесному, душному, — тоже. И он, как истинный врач, кидается навстречу свосему самому страшному страху: вечно одержимый ужасом перед тюрьмой — добровольно едет в самую дальнюю и страшную российскую каторжную тюрьму и там раскрепощается, и после 1891 года пишет все свое лучшее.

Но и этот случай не объясняет владимовского романа. Прозаик и критик, человек сугубо городской, он вдруг бросает все и едет наниматься на мурманский траулер, около года добывает селедку, потом на этом материале пишет свою самую большую вещь, которая, жестоко ощипанная цензурой, выходит у Твардовского в «Новом мире», подвергается разносу в прессе, становится последней крупной публикацией журнала в прежнем составе, поскольку на следующий год команду Твардовского разгоняют. Зачем эта вещь и про что она? Так повелось, что морские романы обычно несут в себе авторскую концепцию мироздания — «Моби Дик», из которого в «Трех минутах молчания» есть эпиграфы, или «Лорд Джим», или «Морской волк»; это тексты философские, символистские. Чего ради Владимов обращается к предельно далекой от него теме, выходит в море на траулере «Всадник» (в романе «Скакун»), едва не гибнет, проведя восемь месяцев в Северной Атлантике? Желает дать мастер-класс Аксенову, чьи герои уже вынуждены были устраиваться на такой траулер в «Звездном билете» — и там, конечно, их морское крещение описано не в пример поверхностнее? Правда, кажется, они словно зарулили оттуда во владимовский роман — там действуют у него интеллигентные мальчики Алик и Дима, выдающие себя за шоферов (Алик пожиже, Дима помощнее). Героев «Звездного билета», напомним, зовут так же. Но между «Юностью» и «Новым миром» конфликта не было, они в известном смысле делали общее дело — чай, не «Октябрь» кочетовский; у Аксенова и Владимова были приятельские, но не дружеские и не сопернические отношения, и по темпераменту они очень разные, и Аксенова все клонило в гротеск и фантастику, а Владимов и до «Трех минут», и после многократно подчеркивал, что предпочитает называться сугубым реалистом, только не социалистическим, врущим по заказу начальства, а традиционным, «изображающим жизнь в формах самой жизни».

Чтобы как-то себе самому объяснить этот зигзаг владимовской биографии, позвонил я любимому литературному критику Льву Аннинскому, который, собственно, и был главным биографом и толкователем лучших книг этого поколения; сверх того он Владимова близко знал, переписка их опубликована. Ему хотя и 85, но память на свои и чужие тексты у него дай Бог каждому, а готовность помочь — та, которой в нынешних уже не встретишь.

— Лев Александрович, чего ради?

— Ну — видишь ли, тогда все поехали. Развиваться вглубь стало невозможно, началось освоение темы вширь, творческие командировки, причем в те места, где выявляется экзистенция: Трифонов — в пустыню, Евтушенко — в тайгу, Казаков и Владимов — в море. У меня была тогда статья «Соль воды» — о том, почему морская тема стала так значима: для России выход к морю всегда был проблемой свободы и коммуникации. Собственно, о коммуникации Владимов и написал. Я даже допускаю, что изначальный импульс у него был — просто взять абсолютно новый кусок жизни и освоить его; такой вызов себе. Но получилось у него в результате про то, что люди не коммуницируют даже перед лицом смерти, что они страшно разобщены, что никакие трудности их не сплачивают…

— «Мы были одни на палубе, одни на всем море, и дождь нас хлестал, и делали мы одно дело, а злее, чем мы, врагов не было».

— Вот именно. Это даже проскочило через цензуру. Страшно разлаженное общество, которое уже и смертельная опасность не может объединить, а может — одно: когда кому-то еще хуже. Их же там — ты помнишь? — нельзя мобилизовать даже на спасение собственной жизни. Но когда надо спасать шотландцев, они нехотя поднимаются и умудряются их вытащить, потому что шотландцам — хуже, И когда они их перетащили к себе, Бог спас: протащил их в бухту, в щель между скалами.

— Там есть еще откровенней: «А может быть, так и следует нам? Потому что мы и есть подонки, салага правду сказал. Мы — шваль, сброд, сарынь, труха на ветру. И это нам — за все, в чем мы на самом деле виноваты. Не перед кем-нибудь — перед самими собой. За то, что мы звери друг другу — да хуже, чем они, те — если стаей живут — своим не грызут глотки. За то, что делаем работу, а — не любим ее и не бросаем. За то, что живем не с теми бабами, с какими нам хочется. За то, что слушаемся дураков, хоть и видим снизу, что они — дураки».

— Он пытался это восстановить в книжном издании, но книжное точь в точь воспроизвело искромсанную журнальную публикацию. Этот абзац, насколько помню, впервые появился во французском переводе, и уж только потом — в русском заграничном издании 1981 года.

— У вас нет ощущения, что вещь сделана под сильным влиянием Солженицына?

— Влияние Солженицына было универсально, то есть мимо него не прошел никто — ни оппоненты, ни союзники. Каждый как-нибудь определялся. Но Владимов времен «Трех минут», насколько я представляю, несмотря на явную солидарность с АИ и попытку его публичной защиты — обращение к писательскому съезду с требованием напечатать его новые вещи и прекратить травлю, — скорее в полемике с ним. Потому что Иван Денисович, пока работает, чувствует себя человеком, перемогает болезнь, вообще как-то распрямляется — а труд на трейлере только озлобляет всех, и никакой радости этого труда у Владимова нет. Действительно — слушаем дураков, да еще и презираем тех, кто эту селедку будет есть. Нет, Владимов — сам, может быть, не собираясь так делать изначально, — именно вступил в борьбу с мифом о радостном, объединяющем, гуманизирующем труде: он жестокий и бессмысленный.

— Но тогда, получается, правду опять знают только бичи и блудницы…

— Именно так. Либо сильные одиночки, либо маргиналы. Народ — распался.

— А нет у вас чувства, что при всех своих достоинствах она… ну простите меня тысячу раз… ну скучная местами, вещь-то?

— Она хитро сделана: там тягучая первая половина и страшно динамичная вторая, когда, собственно, начинается катастрофа. И потом, не забывай: он на ней отчасти учился писать. В первой половине много деталей, этнографии, во второй — мускулы, чистое действие.

…От себя должен я добавить, что чтение «Трех минут молчания» — занятие не очень веселое, хотя оно того стоит. Владимов, кажется, вполне сознательно пренебрегает всеми механизмами сюжетной увлекательности — хотя, как положено редактору и критику, отлично их знает. Читателю брошено несколько заманух: вот бондарь — мерзкий, надо сказать, тип, — который явно ненавидит главного героя, Семена Шалого, с первых страниц. Почему, за что? Может, тайна роковая? Тайна этой ненависти раскрывается в последней трети книги и оказывается банальной донельзя — ничего героев не связывает, просто Семен добрый (хотя читателю совсем так не кажется, добрый он лишь по сравнению с гнилозубым, совершенно мерзким бондарем). Ну, там прописано подробней, но ничего сюжетного. Или роман с интересной Лилей обещал столь же интересное продолжение — а досталась Семену куда более типичная — не будем спойлерить, кто; с Лилей кончилось ничем, еще один трос, брошенный в никуда. Или вот кажется Семену, что он откуда-то знаком с радистом-«маркони», где-то они виделись, что-то их связывает… а ничего! Просто похожи, оба принадлежат к нарождающемуся «мыслящему пролетариату», про которого и Вознесенский написал «Монолог рыбака». И не зря Семен читает Олдингтона — книгу с символичным названием «Все люди враги». Так оно и есть. А внутренняя свобода обретается лишь за счет внешнего размыкания — когда появляются рядом шотландцы, которых можно спасти.

Владимов многое угадал точно, в том числе и то, о чем прежде не писалось, — всеобщую русскую разобщенность как главную беду этого общества и непреодолимые бездны, разделяющие начальников и подчиненных, сидевших и несидевших, служивших и неслуживших, интеллигенцию и народ; надежда как будто на интеллигенцию в первом поколении, на тех, кто, подобно Чехову, учится добру и взаимопониманию, обладая при этом и силой, и выносливостью; но эти люди страшно одиноки, как одинок был в литературе Владимов, и семидесятые показали, что будущего у них нет. От одних отстали, к другим не пристали.

Мне кажется, единственное, чего не хватает этой книге, — многими любимой в семидесятые, да и сегодня не забытой, — так это тех волшебных совпадений и чудес, которых так много у Пастернака: Владимов счел бы их нереалистическими, а жизнь-то как раз полна ими. Без этого она была бы вовсе уж невыносима, но он был реалист. Думаю, дожил бы и он до своей фантастики — как говорил другой реалист, here comes everybody.

окончание следует


ПОРТРЕТНАЯ ГАЛЕРЕЯ ДМИТРИЯ БЫКОВА | подшивка журнала в формате PDF
Tags: #ДмитрийБыков, ДИЛЕТАНТ, тексты Быкова
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 0 comments