Дмитрий Быков // "Собеседник", №№7-9; 12+19+26 февраля 2007 года
achtung! архивное
Девушка ниоткудаСегодня она самая популярная женщина во всем Индокитае. О ней написаны десятки очерков на десятках языков, ее фотографии появились в «Таймс» и «Гардиан», в день к ней наезжают по четыре репортера, первым из русских был специальный корреспондент «Собеседника» Дмитрий Быков. В сегодняшнем номере — начало его очерка о первой маугли третьего тысячелетия от Р.Х.
Снова загадка века
Мир уже знает, как она выглядит. Ни одной живой душе не известно, как ее зовут, сколько ей лет, откуда она родом и где скрывалась до сих пор. За неполный месяц ее жизни среди людей о ней успели наворочать больше лжи, чем о любом другом современнике. Но до правды до сих пор не докопался никто. Мне случалось ездить в командировки по загадочным поводам и посещать глухие места. Но никогда еще я не бывал в такой труднодоступной глуши, а главное — никогда еще не возвращался с редакционного задания в такой растерянности. Я действительно ничего не понимаю, совсем ничего. И если среди читателей «Собеседника» найдется человек, готовый раскусить эту новообретенную загадку века,— мы доставим его туда, где состоялась главная сенсация нового года. Лишь бы в истории так называемой Роттом Пнгиен хоть что-то встало на свои места. Впрочем, по порядку.
Не сорока-воровка, а человеческий детеныш
Ее поймали 13 января этого года. В прессе появлялись впоследствии сообщения, что нашли ее якобы какието строители, расчищавшие джунгли под новые хижины ближайшей деревни,— это неправда, нашел ее Ра Ма Го, местный знахарь. Дело было в провинции Раттанакири, самом отдаленном от столицы районе Камбоджи. Вытянутый в сторону Вьетнама узкий рог на северовостоке страны со столицей Банлонг, состоящей, по сути, из четырех улиц; горы, поросшие мелким кустарником, джунгли на вьетнамокамбоджийской границе, несколько водопадов. Туристы редки — ездят сюда в основном экстремалы, любители безлюдья. Безлюдья тут сколько угодно. В джунглях, по слухам, до сих пор скрывается население нескольких деревень, бежавшее либо от красных кхмеров в 1976 году, либо от вьетнамцев-освободителей тремя годами позже. На границу джунглей регулярно выходил этот самый знахарь, собиравший в лесу всякие целебные травы. У него там и хижина была поставлена, маленькая, на столбах, и в ней он хранил припасы — рис, сухую рыбу. В один из дней эти припасы исчезли. И в другой раз исчезли. А провинция Раттанакири, надо вам знать,— место очень бедное. И не сказать чтобы у местного знахаря, промышлявшего сбором трав и сдачей их государству, было так уж много риса и сухой рыбы. Обезьяна не станет воровать рис, другой зверь не заберется в хижину по лесенке. Знахарь засел в кустах близ хижины, более всего напоминавшей скворечник, и стал выжидать.
И дождался.
«Это моя дочь!»
…Он поймал ее не без труда — вырывалась. Дело было вечером, темнеет в Камбодже быстро,— Ра Ма Го заметил странный полусогнутый силуэт, выпрыгнул из кустов и ринулся к лесенке. Он схватил похитительницу за руку. Перед ним была абсолютно голая женщина с грязными, свалявшимися волосами. Впоследствии один американский репортер написал, что глаза у нее в темноте светились, как у тигра. Ничего они не светились, это в деревне потом досочинили и до сих пор всем рассказывают. Глаза как глаза.
Похитительница вырывалась, но Ра Ма Го не выпускал добычу. Он никогда не видел ничего подобного. За руку он дотащил ее до своей деревни, что в паре километров от джунглей, и оттуда послал гонца (другой связи нет) в поселок Оядао, где проживает местный полицейский Сан Ло. По-нашему это участковый, который тут один на пятьдесят километров гор и перелесков. Да и не случается тут ничего — народ тихий, крестьянский, живет рыболовством и возделыванием огородов, на которых растут главным образом бобы и сладкий картофель батат.
— Это моя дочь!— вскричал Сан Ло.— Я знал, что она найдется!
…За эту версию он ухватился сразу.
— Посмотрите на нее!— призывал он нас.— Ну одно же лицо со мной!
— Ничего общего,— кисло сказал мне фотограф, оценив натуру профессиональным взглядом, но попросив гида не переводить эту в общем правдивую фразу. Общего действительно ничего — ни с самим сорокапятилетним Сан Ло, ни с его сорокалетней женой Роттом Ччон, ни с их семью детьми, которые с легкой руки корреспондента «Гардиан» превратились в пятнадцать. Несколько детей Сан Ло действительно умерли в младенчестве, в камбоджийских деревнях это случай нередкий, медицинское обслуживание часто попросту не добирается до этой глуши — в Оядао не всякая машина проедет; джип, выделенный нам в пномпеньском турбюро, преодолевал 38 километров, отделяющих Банлонг от Оядао, за два с полтиной часа. За это время водитель, гид, фотограф и сам я успели неоднократно проклясть мою любознательность. Потому что дорога из Пномпеня до Банлонга занимает десять часов, последние три часа — по проселку, с непрерывной тряской и клубами красной пыли (не зря эти земли назывались у французских колонизаторов Terres Rouge); но по сравнению с глинистой дорогой в горы, по которой надо добираться до нового местожительства камбоджийской девочки-маугли, этот проселок кажется Бродвеем.
Таинственные шрамы
— Это Пнгиен!— воскликнул Сан Ло, чья семилетняя дочь, первый ребенок в семье, пропала ровно двадцать лет назад. Ее отпустили пасти буйвола. Буйвол вернулся, а она нет. То ли заблудилась, то ли похитили. И все эти двадцать лет Сан Ло о ней помнил, и искал, и ничего не находил, но теперь девочка вышла из лесу, и он твердо уверился, что это именно она.
Вообще-то сомнения начались сразу. Едва эта новость просочилась в пномпеньские газеты, а оттуда разлетелась по информагентствам всего мира, скептики принялись морщиться: не бывает, чтобы человек прожил в джунглях в одиночку 20 лет. Вдобавок попав туда беспомощным ребенком. Ну пять, ну семь — еще туда-сюда, но дожить среди зверей до двадцати семи?! Один англичанин тут же припомнил русского мальчика Ивана Мишукова из Реутова, якобы сделавшегося главарем в стае бродячих собак и наводившего ужас на московские улицы (на самом деле сын реутовской алкоголички действительно дружил с пёсьей стаей, но возглавлять ее — это уж, знаете, полный Киплинг; сейчас, насколько я знаю, он в интернате). Вообще же, если уж живешь с волками и по-волчьи воешь, высок шанс приобрести мозоли на коленях и локтях, обрасти, а девочка, вышедшая из джунглей, не обладала никакими мозолями. Свидетельствую: руки у нее мягкие, детские и пальцы на ногах не расставлены широко, как у людей, привыкших обходиться без обуви, а вполне себе плотно сжаты, как у нас с вами. Зато количество шрамов у нее на коже поражает воображение. На левой руке — кольцеобразный глубокий шрам, явно от наручника — веревка так глубоко не вдавится и такого ровного следа не оставит; на левой ноге ожог; а шрам на левой руке — от ножа, с которым она якобы играла в детстве — почти незаметен, хотя вроде бы именно по этому шраму ее опознал отец. Откуда все эти отметины на ее теле — непонятно. Дело в том, что она не говорит ничего. Хотя…
Продолжение в следующем номере.
Мир уже знает, как она выглядит. Ни одной живой душе не известно, как ее зовут, сколько ей лет, откуда она родом и где скрывалась до сих пор. За неполный месяц ее жизни среди людей о ней успели наворочать больше лжи, чем о любом другом современнике. Но до правды до сих пор не докопался никто. Мне случалось ездить в командировки по загадочным поводам и посещать глухие места. Но никогда еще я не бывал в такой труднодоступной глуши, а главное — никогда еще не возвращался с редакционного задания в такой растерянности. Я действительно ничего не понимаю, совсем ничего. И если среди читателей «Собеседника» найдется человек, готовый раскусить эту новообретенную загадку века,— мы доставим его туда, где состоялась главная сенсация нового года. Лишь бы в истории так называемой Роттом Пнгиен хоть что-то встало на свои места. Впрочем, по порядку.
Не сорока-воровка, а человеческий детеныш
Ее поймали 13 января этого года. В прессе появлялись впоследствии сообщения, что нашли ее якобы какието строители, расчищавшие джунгли под новые хижины ближайшей деревни,— это неправда, нашел ее Ра Ма Го, местный знахарь. Дело было в провинции Раттанакири, самом отдаленном от столицы районе Камбоджи. Вытянутый в сторону Вьетнама узкий рог на северовостоке страны со столицей Банлонг, состоящей, по сути, из четырех улиц; горы, поросшие мелким кустарником, джунгли на вьетнамокамбоджийской границе, несколько водопадов. Туристы редки — ездят сюда в основном экстремалы, любители безлюдья. Безлюдья тут сколько угодно. В джунглях, по слухам, до сих пор скрывается население нескольких деревень, бежавшее либо от красных кхмеров в 1976 году, либо от вьетнамцев-освободителей тремя годами позже. На границу джунглей регулярно выходил этот самый знахарь, собиравший в лесу всякие целебные травы. У него там и хижина была поставлена, маленькая, на столбах, и в ней он хранил припасы — рис, сухую рыбу. В один из дней эти припасы исчезли. И в другой раз исчезли. А провинция Раттанакири, надо вам знать,— место очень бедное. И не сказать чтобы у местного знахаря, промышлявшего сбором трав и сдачей их государству, было так уж много риса и сухой рыбы. Обезьяна не станет воровать рис, другой зверь не заберется в хижину по лесенке. Знахарь засел в кустах близ хижины, более всего напоминавшей скворечник, и стал выжидать.
И дождался.
«Это моя дочь!»
…Он поймал ее не без труда — вырывалась. Дело было вечером, темнеет в Камбодже быстро,— Ра Ма Го заметил странный полусогнутый силуэт, выпрыгнул из кустов и ринулся к лесенке. Он схватил похитительницу за руку. Перед ним была абсолютно голая женщина с грязными, свалявшимися волосами. Впоследствии один американский репортер написал, что глаза у нее в темноте светились, как у тигра. Ничего они не светились, это в деревне потом досочинили и до сих пор всем рассказывают. Глаза как глаза.
Похитительница вырывалась, но Ра Ма Го не выпускал добычу. Он никогда не видел ничего подобного. За руку он дотащил ее до своей деревни, что в паре километров от джунглей, и оттуда послал гонца (другой связи нет) в поселок Оядао, где проживает местный полицейский Сан Ло. По-нашему это участковый, который тут один на пятьдесят километров гор и перелесков. Да и не случается тут ничего — народ тихий, крестьянский, живет рыболовством и возделыванием огородов, на которых растут главным образом бобы и сладкий картофель батат.
— Это моя дочь!— вскричал Сан Ло.— Я знал, что она найдется!
…За эту версию он ухватился сразу.
— Посмотрите на нее!— призывал он нас.— Ну одно же лицо со мной!
— Ничего общего,— кисло сказал мне фотограф, оценив натуру профессиональным взглядом, но попросив гида не переводить эту в общем правдивую фразу. Общего действительно ничего — ни с самим сорокапятилетним Сан Ло, ни с его сорокалетней женой Роттом Ччон, ни с их семью детьми, которые с легкой руки корреспондента «Гардиан» превратились в пятнадцать. Несколько детей Сан Ло действительно умерли в младенчестве, в камбоджийских деревнях это случай нередкий, медицинское обслуживание часто попросту не добирается до этой глуши — в Оядао не всякая машина проедет; джип, выделенный нам в пномпеньском турбюро, преодолевал 38 километров, отделяющих Банлонг от Оядао, за два с полтиной часа. За это время водитель, гид, фотограф и сам я успели неоднократно проклясть мою любознательность. Потому что дорога из Пномпеня до Банлонга занимает десять часов, последние три часа — по проселку, с непрерывной тряской и клубами красной пыли (не зря эти земли назывались у французских колонизаторов Terres Rouge); но по сравнению с глинистой дорогой в горы, по которой надо добираться до нового местожительства камбоджийской девочки-маугли, этот проселок кажется Бродвеем.
Таинственные шрамы
— Это Пнгиен!— воскликнул Сан Ло, чья семилетняя дочь, первый ребенок в семье, пропала ровно двадцать лет назад. Ее отпустили пасти буйвола. Буйвол вернулся, а она нет. То ли заблудилась, то ли похитили. И все эти двадцать лет Сан Ло о ней помнил, и искал, и ничего не находил, но теперь девочка вышла из лесу, и он твердо уверился, что это именно она.
Вообще-то сомнения начались сразу. Едва эта новость просочилась в пномпеньские газеты, а оттуда разлетелась по информагентствам всего мира, скептики принялись морщиться: не бывает, чтобы человек прожил в джунглях в одиночку 20 лет. Вдобавок попав туда беспомощным ребенком. Ну пять, ну семь — еще туда-сюда, но дожить среди зверей до двадцати семи?! Один англичанин тут же припомнил русского мальчика Ивана Мишукова из Реутова, якобы сделавшегося главарем в стае бродячих собак и наводившего ужас на московские улицы (на самом деле сын реутовской алкоголички действительно дружил с пёсьей стаей, но возглавлять ее — это уж, знаете, полный Киплинг; сейчас, насколько я знаю, он в интернате). Вообще же, если уж живешь с волками и по-волчьи воешь, высок шанс приобрести мозоли на коленях и локтях, обрасти, а девочка, вышедшая из джунглей, не обладала никакими мозолями. Свидетельствую: руки у нее мягкие, детские и пальцы на ногах не расставлены широко, как у людей, привыкших обходиться без обуви, а вполне себе плотно сжаты, как у нас с вами. Зато количество шрамов у нее на коже поражает воображение. На левой руке — кольцеобразный глубокий шрам, явно от наручника — веревка так глубоко не вдавится и такого ровного следа не оставит; на левой ноге ожог; а шрам на левой руке — от ножа, с которым она якобы играла в детстве — почти незаметен, хотя вроде бы именно по этому шраму ее опознал отец. Откуда все эти отметины на ее теле — непонятно. Дело в том, что она не говорит ничего. Хотя…
Продолжение в следующем номере.
Девушка ниоткуда
Она стала настоящей сенсацией в западной прессе. Первым из российских журналистов с загадочной девушкой встретился наш корреспондент Дмитрий Быков. Пока есть только версии, откуда взялась маугли, вышедшая к людям из джунглей. Один из местных жителей — Сан Ло уверен, что это его дочь, пропавшая два десятилетия назад. Но доказательств нет… Сегодня продолжение этой истории.
Так чья же дочь?
Примчавшийся в Оядао испанский специалист по детскому аутизму Гектор Рифа (он работает в Камбодже в организации «Психологи без границ») добился от нее каких-то звуков, которые он идентифицировал как «слова на никому не известном языке». Что-то вроде «ау» и «рры», хотя Сан Ло уверен, что это она так имитирует «голоса джунглей». Убежден человек, что нашел дочь,— ну и выстраивает версию, согласно которой она двадцать лет пропадала в лесу; кто ее там стриг, кто подравнивал ей ногти, почему она передвигается на двух ногах, а не на четвереньках, как все маугли в истории,— на эти вопросы у него ответа нет. Рифа не пытался разговаривать с девушкой — он показывал ей разные картинки. «Большую часть времени она смотрит сквозь вас,— признался он,— и никакого контакта не получается. Но иногда, мне кажется, она осознавала мое присутствие — и тогда ее взгляд был совершенно осмысленным. По-моему, она пережила серьезную психическую травму… Возможно, в будущем она сможет говорить».
— И не только говорить!— уверяет всех Роттом Ччон, ее гипотетическая мать.— Еще замуж выйдет, детей нарожает…
Сан Ло сразу вызвался сделать анализ на ДНК, но не прямо вот сейчас, а когда ребенок придет в себя:
— Она еще очень слаба.
— Но этот анализ у нее сил не отнимет…
— Нет, пусть пока поживет здесь, откормится.
— Кстати, вы меня простите за этот вопрос… Мне кажется, что она беременна. Живот немного выдается… а?
— Нет, что вы. Приезжал врач из Банлонга, смотрел ее. У нее никогда не было мужчины.
— А что в остальном?
— Сердце в норме, давление в норме. Истощение небольшое, но сейчас она уже ест…
— Как по-вашему, откуда этот жуткий шрам на левой руке?
— Я думаю, капкан. У нас похожие капканы ставят на кабана.
— Непохоже на капкан-то…
— Ну, заговорит — расскажет.
Кто кого изучает?
Он уверен, что она заговорит. Научилась же она пользоваться ложкой! (Палочками, правда, пока не умеет.) Роттом Пнгиен охотно показывает, как она ест. Правда, на слова по-прежнему никак не реагирует. Но вот приносят ей миску риса с рыбой и зеленью — и она усаживается прямо перед уставившимися на нее камерами (таиландское телевидение не дремлет, мы тоже расчехлили технику) и принимается за еду. Ложку она держит правильно, умело и даже изящно — за две недели вряд ли так научишься,— но орудует ею странно: не цепляет еду, а словно прокалывает, тычет в нее носиком ложки, запихивает в рот быстро, механически, проглатывает не жуя, потом долго пьет воду. Сама не берет — ей приносят кувшин. Если не принесут, так и не возьмет. Пьет тоже странно, запрокидывая голову, вливает воду в себя, не касается кувшина губами.
Фотограф протягивает ей ручку — она не берет, смотрит в сторону. Фотограф рисует дом, дерево, девушку — она не смотрит. Но вдруг странно усмехается. Эта усмешка появляется на ее лице часто — немного презрительная: чего вы все тут собрались, честное слово… Хихикает она невпопад. Часто сплевывает — но никогда в доме, всегда выходит для этого за порог.
Я хлопаю в ладоши перед ее лицом — она не реагирует. Щелкаю пальцами. Ноль внимания. Но таиландцы замечают, что стоит любому собеседнику отвернуться, как она начинает пристально, с напряженным вниманием его разглядывать; снова поворачиваюсь к ней — не смотрит, словно вообще не видит.
— Сан Ло, можно ее руки посмотреть?
Он кивает.
Ладони мягкие, смуглые, длинные пальцы, явно не знавшие никакой работы. Она быстро отнимает руки и снова сует их под мышки. Садится на пол и отползает к своей циновке. Как только я отхожу — подползает к выходу из дома и внимательно на меня смотрит, и я ловлю на себе этот недетский взгляд, подозрительный, изучающий. В ней нет ничего от сумасшедшей и тем более умственно отсталой. Только она не понимает, для чего здесь все эти люди и зачем им она, и временами в глазах ее мелькает совершенно безвыходная тоска.
Лесные люди
— Она явно жила в человеческом обществе,— прокомментировал мою телесъемку знакомый психолог в Москве.— Совершенно не боится людей — а дети-маугли дичились их по многу месяцев. Она никогда не ходила на четвереньках, и это видно. Правда, двигается она, как человек, долго находившийся либо в тесном помещении, либо в насильственном сидячем положении. Я бы предположил, что это деревенская дурочка, которую кто-то привязывал, чтобы не убежала,— если бы не осмысленное выражение. Лицо человека, сильно тоскующего и утомленного, вдобавок пережившего нешуточный стресс. Бывает полная амнезия вследствие душевной — или физической — травмы.
Правда, есть в ее пластике кое-что, в самом деле наводящее на мысль о маугли или по крайней мере о существе, долго жившем в зверином обществе. Она чешет голову несколько по-обезьяньи. И очень странно ходит — слегка пошатываясь, наклоняясь из стороны в сторону, словно от слабости. Эта крадущаяся пластика наводит на мысль то ли о долгой привычке скрываться, то ли о какой-то тайной игре, которую она ведет сама с собой.
Мне так и не удалось выжать из нее ни звука. Она и рта не открыла — разве что для еды. Фотограф показал ей зеркало — она посмотрела на него совершенно равнодушно и тут же отвела глаза.
— Вот это, кстати, странно,— заметил московский психолог.— Похоже, у нее нет никакого представления о собственном «я».
Сан Ло принялся поправлять на ней сползающие штаны,— она хихикала и отворачивалась. Но потом снова с тоской уставилась на дверь.
— Ночами совсем с ней сладу нет,— пожаловался он.— Спит не больше часа. Уже два раза пыталась убежать. И смотрит на дверь. Или вдруг приходит в неистовство, вскакивает, ходит туда-сюда. Очень беспокоится. Бормочет неразборчиво. Мы ее по очереди караулим, жена слева спит, дочка справа.
— И немудрено,— тихо говорит один из жителей деревни, попивающий пиво рядом. В деревне все очень горды внезапной находкой, хотя и побаиваются девушки из джунглей, поговаривают даже, что она одержима лесными духами.— Скучает она. Их же трое было.
— Как — трое?! Мы ничего не слышали об этом!
— Трое,— убежденно говорит он.— Мне Ра Ма Го сам сказал: она и двое мальчиков. Только мальчики убежали. Поезжайте к нему, он вам всю правду расскажет. Только отцу не говорите: он на это обижается. А мы-то знаем, что их там много, лесных людей…
Окончание следует.
Примчавшийся в Оядао испанский специалист по детскому аутизму Гектор Рифа (он работает в Камбодже в организации «Психологи без границ») добился от нее каких-то звуков, которые он идентифицировал как «слова на никому не известном языке». Что-то вроде «ау» и «рры», хотя Сан Ло уверен, что это она так имитирует «голоса джунглей». Убежден человек, что нашел дочь,— ну и выстраивает версию, согласно которой она двадцать лет пропадала в лесу; кто ее там стриг, кто подравнивал ей ногти, почему она передвигается на двух ногах, а не на четвереньках, как все маугли в истории,— на эти вопросы у него ответа нет. Рифа не пытался разговаривать с девушкой — он показывал ей разные картинки. «Большую часть времени она смотрит сквозь вас,— признался он,— и никакого контакта не получается. Но иногда, мне кажется, она осознавала мое присутствие — и тогда ее взгляд был совершенно осмысленным. По-моему, она пережила серьезную психическую травму… Возможно, в будущем она сможет говорить».
— И не только говорить!— уверяет всех Роттом Ччон, ее гипотетическая мать.— Еще замуж выйдет, детей нарожает…
Сан Ло сразу вызвался сделать анализ на ДНК, но не прямо вот сейчас, а когда ребенок придет в себя:
— Она еще очень слаба.
— Но этот анализ у нее сил не отнимет…
— Нет, пусть пока поживет здесь, откормится.
— Кстати, вы меня простите за этот вопрос… Мне кажется, что она беременна. Живот немного выдается… а?
— Нет, что вы. Приезжал врач из Банлонга, смотрел ее. У нее никогда не было мужчины.
— А что в остальном?
— Сердце в норме, давление в норме. Истощение небольшое, но сейчас она уже ест…
— Как по-вашему, откуда этот жуткий шрам на левой руке?
— Я думаю, капкан. У нас похожие капканы ставят на кабана.
— Непохоже на капкан-то…
— Ну, заговорит — расскажет.
Кто кого изучает?
Он уверен, что она заговорит. Научилась же она пользоваться ложкой! (Палочками, правда, пока не умеет.) Роттом Пнгиен охотно показывает, как она ест. Правда, на слова по-прежнему никак не реагирует. Но вот приносят ей миску риса с рыбой и зеленью — и она усаживается прямо перед уставившимися на нее камерами (таиландское телевидение не дремлет, мы тоже расчехлили технику) и принимается за еду. Ложку она держит правильно, умело и даже изящно — за две недели вряд ли так научишься,— но орудует ею странно: не цепляет еду, а словно прокалывает, тычет в нее носиком ложки, запихивает в рот быстро, механически, проглатывает не жуя, потом долго пьет воду. Сама не берет — ей приносят кувшин. Если не принесут, так и не возьмет. Пьет тоже странно, запрокидывая голову, вливает воду в себя, не касается кувшина губами.
Фотограф протягивает ей ручку — она не берет, смотрит в сторону. Фотограф рисует дом, дерево, девушку — она не смотрит. Но вдруг странно усмехается. Эта усмешка появляется на ее лице часто — немного презрительная: чего вы все тут собрались, честное слово… Хихикает она невпопад. Часто сплевывает — но никогда в доме, всегда выходит для этого за порог.
Я хлопаю в ладоши перед ее лицом — она не реагирует. Щелкаю пальцами. Ноль внимания. Но таиландцы замечают, что стоит любому собеседнику отвернуться, как она начинает пристально, с напряженным вниманием его разглядывать; снова поворачиваюсь к ней — не смотрит, словно вообще не видит.
— Сан Ло, можно ее руки посмотреть?
Он кивает.
Ладони мягкие, смуглые, длинные пальцы, явно не знавшие никакой работы. Она быстро отнимает руки и снова сует их под мышки. Садится на пол и отползает к своей циновке. Как только я отхожу — подползает к выходу из дома и внимательно на меня смотрит, и я ловлю на себе этот недетский взгляд, подозрительный, изучающий. В ней нет ничего от сумасшедшей и тем более умственно отсталой. Только она не понимает, для чего здесь все эти люди и зачем им она, и временами в глазах ее мелькает совершенно безвыходная тоска.
Лесные люди
— Она явно жила в человеческом обществе,— прокомментировал мою телесъемку знакомый психолог в Москве.— Совершенно не боится людей — а дети-маугли дичились их по многу месяцев. Она никогда не ходила на четвереньках, и это видно. Правда, двигается она, как человек, долго находившийся либо в тесном помещении, либо в насильственном сидячем положении. Я бы предположил, что это деревенская дурочка, которую кто-то привязывал, чтобы не убежала,— если бы не осмысленное выражение. Лицо человека, сильно тоскующего и утомленного, вдобавок пережившего нешуточный стресс. Бывает полная амнезия вследствие душевной — или физической — травмы.
Правда, есть в ее пластике кое-что, в самом деле наводящее на мысль о маугли или по крайней мере о существе, долго жившем в зверином обществе. Она чешет голову несколько по-обезьяньи. И очень странно ходит — слегка пошатываясь, наклоняясь из стороны в сторону, словно от слабости. Эта крадущаяся пластика наводит на мысль то ли о долгой привычке скрываться, то ли о какой-то тайной игре, которую она ведет сама с собой.
Мне так и не удалось выжать из нее ни звука. Она и рта не открыла — разве что для еды. Фотограф показал ей зеркало — она посмотрела на него совершенно равнодушно и тут же отвела глаза.
— Вот это, кстати, странно,— заметил московский психолог.— Похоже, у нее нет никакого представления о собственном «я».
Сан Ло принялся поправлять на ней сползающие штаны,— она хихикала и отворачивалась. Но потом снова с тоской уставилась на дверь.
— Ночами совсем с ней сладу нет,— пожаловался он.— Спит не больше часа. Уже два раза пыталась убежать. И смотрит на дверь. Или вдруг приходит в неистовство, вскакивает, ходит туда-сюда. Очень беспокоится. Бормочет неразборчиво. Мы ее по очереди караулим, жена слева спит, дочка справа.
— И немудрено,— тихо говорит один из жителей деревни, попивающий пиво рядом. В деревне все очень горды внезапной находкой, хотя и побаиваются девушки из джунглей, поговаривают даже, что она одержима лесными духами.— Скучает она. Их же трое было.
— Как — трое?! Мы ничего не слышали об этом!
— Трое,— убежденно говорит он.— Мне Ра Ма Го сам сказал: она и двое мальчиков. Только мальчики убежали. Поезжайте к нему, он вам всю правду расскажет. Только отцу не говорите: он на это обижается. А мы-то знаем, что их там много, лесных людей…
Окончание следует.
Девушка ниоткуда
Краткое содержание предыдущих серий. В Камбодже (провинция Раттанакири) нашли девушку, в которой местный полицейский Сан Ло опознал свою дочь, пропавшую в джунглях двадцать лет назад. Но местный знахарь Ра Ма Го, обнаруживший девушку, утверждает, что в момент поимки она была не одна…
— Я мальчиков видел,— подтвердил Ра Ма Го, маленький смуглый старик, отличающийся, однако, редкой выносливостью и силой: двух маугли мужеского пола он не догнал, а девочку изловил и, несмотря на сопротивление, доставил в поселок Оядао.— Тоже голые, но стриженые. Не сказать чтоб очень грязные. Это знаете, кто? Там целое поселение в лесу.
— И о нем никто не знает?!
— Да и про нас тут никто не знает,— говорит он.— Кому какое дело? До нас в сезон дождей и не доберешься никак.
— А откуда там люди, в лесу?
— Откуда же я знаю.— Он пожимает плечами.— Три года назад из лесу целых четверо вышло. Они даже не знали, какой год. Ушли в семьдесят девятом году. Когда вьетнамцы пришли. Они же через наши края шли, через эту границу. И многие ушли в леса от войны и там живут. Говорили же, что вьетнамцы убьют всех. Красные кхмеры про них такие ужасы рассказывали — ты что! Главные враги, звери, никого не оставят… Все же верили. И многие тогда в лес ушли и до сих пор там живут.
— А след от наручника на ней откуда?
— Тоже не знаю. Но думаю, она просто не в себе немного. Вот они ее и держали на привязи, чтобы не потерялась.
Это первая — и пока наиболее убедительная — версия происхождения девочки из Камбоджи. Джунгли в Раттанакири в самом деле такие, что разобраться в них как следует не смогут и за сто ближайших лет. Та же тайга, только влажная и оплетенная лианами. А в тайге у нас старообрядцев находили до 1979 года — того самого года, когда одна из местных деревень предположительно переместилась в леса. Искать тут кого-нибудь никаких денег не хватит, а денег в Камбодже вообще не очень много. Скажем, для того чтобы доставить так называемую Роттом Пнгиен в Пномпень и там показать профессиональным врачам, нужно по меньшей мере триста долларов. А их в Оядао ни у кого нет. Могут местные врачи приехать, из Банлонга,— но они способны только установить, беременна девушка-маугли или нет. А чтобы разговорить ее, нужны долгие, целенаправленные усилия специалистов. Но они сюда, в отличие от журналистов, не рвутся. Пока, кроме Гектора Рифа, никто не приезжал. Чего бы проще — прикрепить к руке Роттом Пнгиен радиомаячок да и выпустить ее в лес в том самом месте, где когда-то Ра Ма Го нашел ее. Пусть идет к своим — так и своих найдем. Но ведь это требует времени. И вопрос еще, пойдет ли она в лес.
Хотя скорее всего пойдет. По вечерам она становится беспокойна, мечется по хижине, не хочет ложиться. И смотрит, смотрит в сторону леса, откуда ее привел знахарь.
Есть еще одна версия — вполне абсурдная, но на Западе понравилась. Там ведь считают, что во Вьетнаме жить очень трудно — социализм, а в Камбодже по крайней мере есть перспектива — свобода слова, королевство, капиталистический путь развития… И вот, значит, корреспондент «Гардиан» пишет, что перед нами всего лишь вьетнамская беженка, которая захотела легализоваться в свободном мире и вынуждена была притвориться сельской дурочкой, чтобы ее приютили в соседней Камбодже. Всем бы хороша была эта версия, если бы въезд в Камбоджу был ограничен,— но сюда приезжают в день добрый десяток вьетнамских семей: кто навсегда, а кто на работу. С получением гражданства — никаких проблем. С вылетом из Вьетнама — тоже. Но главное, что Вьетнам, хоть и социалистический, живет сегодня на порядок лучше Камбоджи: там хоть и велик был ущерб от американских бомбардировок, а все же не таков, как в Камбодже от своих собственных красных кхмеров.
Третью версию высказывают многие журналисты: Роттом Пнгиен была похищена маньяком, он приковал ее и держал в лесу в хижине или яме, мало ли. Но тогда это был очень странный маньяк — ограничивавшийся похищением и, возможно, пытками, но не посягнувший на ее невинность. Предположить это сложно.
Наконец, версия о том, что Роттом Пнгиен жила все это время в лесу с дикими зверями, не выдерживает никакой критики. Не те у нее ладони и не те ступни, какие бывают от долгого беганья по джунглям и лазанья по деревьям. И ложкой она орудует получше, чем любой известный науке маугли. И людей совершенно не боится — а животных, наоборот, боится: не любит щенка, живущего у ее родителей, и не жалует деревенских котов.
Короче, ничего не понятно. И не будет понятно, мне так кажется. Все детали — ее странные шрамы, ее странные манеры, внезапный смех, манера часто сплевывать за порог и тоскливо вглядываться в даль, а исподволь внимательно наблюдать за всеми — никогда не сойдутся в единую картину. Может, она и заговорит. Но как-то с трудом мне верится, что найдутся в Камбодже столь терпеливые специалисты. Хотя, повторяю, наших мы готовы отправить, если они выразят готовность раскрыть эту загадку.
Тогда зачем всё?
Отвечаю, как понимаю. В мире должна быть тайна, чтобы подтверждать его не-плоскостность, объем, таинственность. Должны быть загадки без разгадки: Железная Маска, Каспар Хаузер, манускрипт Войнича, перевал Дятлова, Роттом Пнгиен. Должно быть что-то, напоминающее нам, что мы не всё покамест знаем и можем — а потому и нечего задирать нос.
С такими примерно чувствами уезжал я из Оядао. Роттом Пнгиен смотрела в сторону леса. На нас она не обращала внимания.
— И о нем никто не знает?!
— Да и про нас тут никто не знает,— говорит он.— Кому какое дело? До нас в сезон дождей и не доберешься никак.
— А откуда там люди, в лесу?
— Откуда же я знаю.— Он пожимает плечами.— Три года назад из лесу целых четверо вышло. Они даже не знали, какой год. Ушли в семьдесят девятом году. Когда вьетнамцы пришли. Они же через наши края шли, через эту границу. И многие ушли в леса от войны и там живут. Говорили же, что вьетнамцы убьют всех. Красные кхмеры про них такие ужасы рассказывали — ты что! Главные враги, звери, никого не оставят… Все же верили. И многие тогда в лес ушли и до сих пор там живут.
— А след от наручника на ней откуда?
— Тоже не знаю. Но думаю, она просто не в себе немного. Вот они ее и держали на привязи, чтобы не потерялась.
Это первая — и пока наиболее убедительная — версия происхождения девочки из Камбоджи. Джунгли в Раттанакири в самом деле такие, что разобраться в них как следует не смогут и за сто ближайших лет. Та же тайга, только влажная и оплетенная лианами. А в тайге у нас старообрядцев находили до 1979 года — того самого года, когда одна из местных деревень предположительно переместилась в леса. Искать тут кого-нибудь никаких денег не хватит, а денег в Камбодже вообще не очень много. Скажем, для того чтобы доставить так называемую Роттом Пнгиен в Пномпень и там показать профессиональным врачам, нужно по меньшей мере триста долларов. А их в Оядао ни у кого нет. Могут местные врачи приехать, из Банлонга,— но они способны только установить, беременна девушка-маугли или нет. А чтобы разговорить ее, нужны долгие, целенаправленные усилия специалистов. Но они сюда, в отличие от журналистов, не рвутся. Пока, кроме Гектора Рифа, никто не приезжал. Чего бы проще — прикрепить к руке Роттом Пнгиен радиомаячок да и выпустить ее в лес в том самом месте, где когда-то Ра Ма Го нашел ее. Пусть идет к своим — так и своих найдем. Но ведь это требует времени. И вопрос еще, пойдет ли она в лес.
Хотя скорее всего пойдет. По вечерам она становится беспокойна, мечется по хижине, не хочет ложиться. И смотрит, смотрит в сторону леса, откуда ее привел знахарь.
Есть еще одна версия — вполне абсурдная, но на Западе понравилась. Там ведь считают, что во Вьетнаме жить очень трудно — социализм, а в Камбодже по крайней мере есть перспектива — свобода слова, королевство, капиталистический путь развития… И вот, значит, корреспондент «Гардиан» пишет, что перед нами всего лишь вьетнамская беженка, которая захотела легализоваться в свободном мире и вынуждена была притвориться сельской дурочкой, чтобы ее приютили в соседней Камбодже. Всем бы хороша была эта версия, если бы въезд в Камбоджу был ограничен,— но сюда приезжают в день добрый десяток вьетнамских семей: кто навсегда, а кто на работу. С получением гражданства — никаких проблем. С вылетом из Вьетнама — тоже. Но главное, что Вьетнам, хоть и социалистический, живет сегодня на порядок лучше Камбоджи: там хоть и велик был ущерб от американских бомбардировок, а все же не таков, как в Камбодже от своих собственных красных кхмеров.
Третью версию высказывают многие журналисты: Роттом Пнгиен была похищена маньяком, он приковал ее и держал в лесу в хижине или яме, мало ли. Но тогда это был очень странный маньяк — ограничивавшийся похищением и, возможно, пытками, но не посягнувший на ее невинность. Предположить это сложно.
Наконец, версия о том, что Роттом Пнгиен жила все это время в лесу с дикими зверями, не выдерживает никакой критики. Не те у нее ладони и не те ступни, какие бывают от долгого беганья по джунглям и лазанья по деревьям. И ложкой она орудует получше, чем любой известный науке маугли. И людей совершенно не боится — а животных, наоборот, боится: не любит щенка, живущего у ее родителей, и не жалует деревенских котов.
Короче, ничего не понятно. И не будет понятно, мне так кажется. Все детали — ее странные шрамы, ее странные манеры, внезапный смех, манера часто сплевывать за порог и тоскливо вглядываться в даль, а исподволь внимательно наблюдать за всеми — никогда не сойдутся в единую картину. Может, она и заговорит. Но как-то с трудом мне верится, что найдутся в Камбодже столь терпеливые специалисты. Хотя, повторяю, наших мы готовы отправить, если они выразят готовность раскрыть эту загадку.
Тогда зачем всё?
Отвечаю, как понимаю. В мире должна быть тайна, чтобы подтверждать его не-плоскостность, объем, таинственность. Должны быть загадки без разгадки: Железная Маска, Каспар Хаузер, манускрипт Войнича, перевал Дятлова, Роттом Пнгиен. Должно быть что-то, напоминающее нам, что мы не всё покамест знаем и можем — а потому и нечего задирать нос.
С такими примерно чувствами уезжал я из Оядао. Роттом Пнгиен смотрела в сторону леса. На нас она не обращала внимания.