Алексей Евсеев (jewsejka) wrote in ru_bykov,
Алексей Евсеев
jewsejka
ru_bykov

Categories:

Дмитрий Быков // «Дилетант», №8, август 2019 года

«В каждом заборе должна быть дырка» ©

Чабуа АмирэджибиЧабуа Амирэджиби

1

Боже, какая судьба! Родился в Тбилиси в 1921 году. Один из древнейших и славнейших княжеских родов, фамилия восходит к «амир-эджиб», то есть один из ближайших советников царя с правом посещения во всякое время. Старшая сестра — Родам Амирэджиби, знаменитая московская красавица, жена Михаила Светлова, ушедшая от него к беглому ядерщику Бруно Понтекорво. В семнадцать лет потерял отца, репрессированного и убитого во время следствия. Мать получила десять лет. В 1944 году участвовал в студенческой политической группе «Белый Георгий», прокурор требовал смертной казни, три месяца он пробыл в камере смертников, но получил 25 лет. Трижды бежал, в третьем побеге по поддельным документам умудрился стать в Белоруссии директором завода, но разоблачён и опять посажен. Участвовал в прославленном Норильском восстании в 4-м отделении Горлага. После его подавления отправлен в Берлаг, особый лагерь Дальстроя для опаснейших государственных преступников. Освобождён только в 1959 году. Печатается как писатель с 1962-го (книга рассказов). В 1975 году публикует в Тбилиси (спустя год — по-русски в собственном переводе) самый известный грузинский роман XX века «Дата Туташхиа», получает за него все мыслимые национальные награды и Госпремию за собственный сценарий, лёгший в основу культового сериала «Берега». В 1994 году издаёт долгожданный второй роман «Гора Мборгали» («Егор Непоседа»), имевший огромный успех в Грузии и России, опять в автопереводе. В 2005 году публикует третий и последний, пока не переведённый роман «Георгий Блистательный», из XIV века. Последовательный антикоммунист, умеренный националист. В девяностые издавал газету «Обновлённая Иверия», создал независимый телеканал, оказывался в оппозиции ко всем властям, дружил только с Шеварднадзе. В последние пять лет жизни лишился голоса из-за рака горла, который тоже преодолел. Резко критиковал в печати режим Саакашвили. В 2010 году постригся в монахи под именем Давид, получил личное благословение патриарха Грузии на то, чтобы пребывать в миру и продолжать творческую деятельность (работал над автобиографией). Уход в монашество объяснял тем, что не нашёл ответов на свои вопросы о смысле мироздания и цели человеческой жизни, а потому решил предаться в руки Бога. На известном снимке Юрия Роста запечатлён с огромной — во всю грудь — татуировкой святого Георгия на коне, сделанной в лагере: считал святого Георгия своим покровителем, благодаря которому только и выжил в невероятных перипетиях своей судьбы. Умер в 2013 году в возрасте 92 лет, похоронен в пантеоне на горе Мтацминда.

Попробуйте представить этот набор реалий в русском исполнении: тюремный опыт, татуировка во всю грудь, глубокая религиозность, монашество, национализм, — и на вас повеет прежде всего шансоном, какой-то глубокой и опасной пошлостью. И вы поймёте, почему лучший грузинский прозаик — думаю, объективно лучший за всю историю наблюдений, несмотря на сильную конкуренцию в лице Думбадзе, Чиладзе, Панджикидзе, — смог состояться в Тбилиси и почему ни в какой другой среде он немыслим. Вероятно, дело прежде всего в том, что в России и патриотизм, и вера, и коммунизм, и антикоммунизм предельно опошлены неискренностью, то есть никто ни во что не верит, и для криминального авторитета, и для коммуниста одинаково естественны стали показная религиозность и фальшивый надрыв. В Грузии тоже всё это есть, кто спорит, но некоторые понятия там сохраняют смысл. Поэтому романы «Дата Туташхиа» и «Гора Мборгали» могли быть написаны там — и стали фактами великой европейской литературы, — а в России подобная литература немыслима с XIX века, хотя есть свои шедевры и свои титаны.

Общеизвестно, что национальные литературы в СССР обладали некоторыми преференциями как признаки торжества ленинской национальной политики. Им дозволялись отходы от соцреализма, некоторый авангардизм, социальная критика; литературные журналы — такие, как «Литературная Грузия» или «Даугава», — могли публиковать то, что в центре по разным причинам не проходило, например, уникальные материалы по Серебряному веку; увы, иногда давался зелёный свет произведениям откровенно слабым — лишь бы «национальный кадр», — поэтому разброс уровней в публикациях был больше. И у бездари, и у недозволенного гения шансы опубликоваться были выше. Вот почему к республиканским публикациям в Москве относились с определённым недоверием — велик был шанс, что перед нами нечто ниже планки; зато бывало, что с тех же национальных окраин приходили шедевры, которые даже не переводились на русский, — как «Собор» Гончара или «Евангелие от Иуды» Короткевича. Когда появился роман никому толком не известного Чабуа Амирэджиби (это вам не Тбилиси, где, по воспоминаниям его соседа Окуджавы, он уже в сороковые был фигурой легендарной), сенсации никто не ждал. Но очень быстро — я хорошо это помню — публикация в «Дружбе народов» стала не доставаема, а на кухнях заговорили о великом грузинском романе, о новом Маркесе, о небывалой философской прозе, словно прямо из восемнадцатого века, если не раньше. В 1980 году вышла экранизация — семисерийный фильм «Берега», — и Отар Мегвинетухуцеси, великий грузинский артист с почти непроизносимой фамилией, стал без преувеличения кумиром миллионов.

2

Люди, везде отыскивавшие антисоветчину (в семидесятые) и русофобию (сейчас), в нашем обращении к грузинской тематике увидят фронду, и это естественно — они везде её видят, но надо признаться: очередное обострение и без того негладких отношений с Грузией заставляет с интересом вглядеться в эту вроде бы соседнюю, а на самом деле такую далёкую от нас культуру. Я, пожалуй, и готов бы признаться, что культурно разделить Украину и Россию для меня самого непросто: потому что языковая близость налицо; конечно, формула «мы один народ» выглядит откровенно имперской — особенно для народа, который этой общности не хочет, — но для такого заблуждения есть хотя бы основания. Грузинское же искусство, грузинское сознание, грузинский кодекс чести — нечто совершенно от нас отдельное, несмотря на годы братства и на традиции грузинского радушия. Грузинская проза гораздо ближе к латиноамериканской традиции, нежели к русской; грузинское кино гораздо больше похоже на французское, нежели на русское; грузинский театр куда ближе к Брехту, чем к Станиславскому, — ну и так далее. Между Россией и Грузией, оказавшихся в XX веке под общим коммунистическим гнётом, весьма мало общего, кроме этого гнёта; это действительно некий шок, и боюсь, прав Резо Гигинеишвили, очень значительный грузинский режиссёр, иногда снимающий ради заработка российские комедии (а в свободное время — шедевры вроде «Заложников»): «Боюсь, грузина в России могут полюбить, только если он немного идиот». Настоящая грузинская культура — такая, как трилогия Тенгиза Абуладзе или ранние фильмы Иоселиани, — была тут не более доступна, чем Жан Кокто или Ален Рене.

«Дата Туташхиа» вызвал при появлении некоторое количество интерпретаций, и его не без оснований называли плутовским — или, как говорят сегодня, трикстерским романом; герой имеет все христологические черты, даже периодически умирает и воскресает, по крайней мере в общественном мнении. Рядом с ним немыслима женщина, хотя он явно влюблён, и явно платонически, в прекрасную Нано, одну из самых обаятельных и при этом асексуальных героинь, как и положено в прозе семидесятых. Он носитель учения — хотя скорей вопрошания: учение Туташхиа заключается в постоянном следовании кодексу чести в его личной, несколько самурайской редакции. Он творит чудеса, хотя это главным образом чудеса владения оружием и периодически — особого рода проницательность, делающая его уже похожим на Холмса. Периодически у него появляется глуповатый друг-повествователь, наличествует и свой личный Иуда — правда, это не столько предатель, сколько идейный оппонент. Предают-то его чаще всего те, кому он помог — те, в чьём предательстве он с самого начала не сомневался. Получается так, что почти все, кого он спасает, недостойны его жертв и благодеяний, и вообще роман Амирэджиби вполне мог бы заслужить название антинародного: в самой Грузии он был воспринят неоднозначно, и только художественная сила, а также дружное читательское признание спасли эту книгу от обвинений в недостатке патриотизма. Патриотическим актом была сама книга — эпос из породы тех, что создают или, по крайней мере, конституируют нацию. Недаром, говоря о своих литературных и философских корнях, один из героев — мыслитель-самоучка — называет Руставели. И Амирэджиби думал о Руставели, когда писал, — вряд ли роман в полном объёме понятен тому, кто не читал «Витязя» и не отслеживал многочисленных сюжетных параллелей между великой средневековой поэмой и главным грузинским романом.

Но главный оппонент не предатель. Он даже внешне почти точный двойник Туташхиа, поскольку они двоюродные братья. Проблема в том, что они выбрали разных богов, которым и служат одинаково ревностно. Бог Даты Туташхиа — Бог свободы и нравственной ответственности, Бог неустанного (и, может быть, всегда безуспешного) поиска истины. Мушни Зарандиа — второй главный герой книги, не лишённый своеобразного мрачного обаяния, хотя и занятый почти всё время истинно мефистофельской демагогией, — служит богу политического консерватизма, богу государства, покровителю архаики и охранительства, то есть в пределе — охранки. В романе есть замечательное письмо, которое Зарандиа направляет начальнику кавказской жандармерии графу Сегеди, там он мотивирует своё вполне бескорыстное служение государственной власти и борьбу с революционерами, которую он обещает вести с решимостью истинно дьявольской. Революции лишь множат зло, прибавляют к злу уже известному и привычному — новое и более радикальное; ни одна революция не уничтожает прежней несправедливости, но плюсует к ней новую. С этим трудно поспорить, это один в один совпадает с аргументами всех консерваторов, вне зависимости от степени их искренности — сегодня мы слышим то же самое из тысячи глоток, просто так уж исторически сложилось, что на стороне охранки трудно заподозрить порядочного человека; а в романе Амирэджиби ставится очень чистый, очень радикальный эксперимент: взят персонаж безусловно умный, совершенно бескорыстный, но выбравший сторону зла. И показано, как его безусловные достоинства не спасают его от аморальных поступков, приводящих не к общественному благу, а ко всеобщему растлению, к вырождению и того немногого, что сохраняется живым в стагнирующем обществе. Честный консерватор Зарандия встал на сторону жандармерии, а хуже этого вряд ли есть что в тогдашней России; выбор, сделанный в пользу консерватизма и охранительства, лишает его творческой способности — он живёт, паразитируя на чужих идеях и подвигах, он вообще жив ровно до той поры, пока жив его главный и возлюбленный оппонент Дата Туташхиа. После смерти Даты — этого добровольного ухода, в котором поровну от жертвы и от бегства, — его собственное существование лишается смысла, поскольку никакой самостоятельной ценности у него нет. Это урок всем честным охранителям, всем защитникам «меньшего зла», повторяющим, как мантру: «Мириться лучше со знакомым злом, чем бегством к незнакомому стремиться». При этом роман Амирэджиби вовсе не апология революции; революционеры сделаны там и авантюристичными, и корыстными, и недалёкими — просто сам процесс борьбы, или познания нового, или защиты обездоленных так устроен, что выпрямляет человека. Смысл революции уж никак не в её результатах.

В романе много всякого наговорено о путях Грузии — при этом, в лучших традициях полифонической прозы, важные авторские мысли отданы героям не то чтобы отрицательным, а сомнительным. С одной стороны, из всего контекста романа получается так, что Россия несёт Грузии не столько защиту и покровительство, сколько угнетение и всё ту же консервацию; русские в этом не виноваты, они сами страдают от собственной власти, но любая империя устроена так, что не может обходиться без территориальной экспансии. Поскольку действие романа происходит в предреволюционное двадцатилетие, герои много спорят об имперских войнах, в частности о Русско-японской. И Амирэджиби прямым текстом говорит вещи, которые как раз для сегодняшней России прямо-таки болезненно актуальны — но штука была в том, чтобы это написать в 1975 году, когда традиционная русская проблематика была заслонена советской, более мелкой:

«Сейчас каждому известно, что одна из главных целей Русско-японской войны заключалась в том, чтобы ослабить брожение, усилившееся во всех слоях российского населения. Недовольство народа, пробудившийся протест против существующего порядка вещей следовало направить в русло, выгодное государству. Давно уже понято, что разжигание патриотического великодержавного духа — спасительный выход из подобных ситуаций. Скажу только, что подотдел Зарандиа был создан в годы, предшествовавшие Русско-японской войне, когда брожение в народе усиливалось и созревали политические страсти».

То есть применительно к царской России все понимали насчёт форсирования державной фразеологии и поисков внешнего врага для снятия внутреннего напряжения; проблема в том, чтобы увидеть и понять: всякая Россия является царской. Другой не было, и вопрос — будет ли.

Однако и Грузии — скорее нынешней, чем тогдашней, — достаётся у Амирэджиби нелестное определение, исходящее хоть и от человека с двойной моралью, вольнолюбивого мудреца, состоящего всё же на государственной службе, и более того, служба это цензорская, — но от самого умного героя романа, от Сандро Каридзе. Этот монолог стоит процитировать полностью:

«Присоединение к России решило многие острые проблемы нашей жизни. Нас освободили от войн, от набегов горцев, от страха истребления, от тысячелетней династии Багратидов и даже от налогов... Эта передышка была нам необходима. Но она несла свою закономерность: грузин, привыкший за свою историю к ответственности перед человечеством и перед своей страной, остался без смысла жизни... От него теперь ничего не требовали, абсолютно ничего! И наш народ стал похож на пущенное в луга стадо, у которого есть только одно дело — щипать траву! Сто лет мы пасёмся... Наша единственная цель — есть, пить и растить детей. Конечно, эта цель свела на нет основы старой традиционной нравственности... Но если и по сей день можно встретить людей, которые сберегли любовь к свободе и любовь к родине, то это потому только, что нравственность — самая стойкая духовная категория, свойственная человеку...

Вот, госпожа Нано, как произошло то, что мы всё потеряли. А что представляем мы сейчас — я отвечу вам, но прошу меня простить за грубость моей правды. Мы — разрозненный, лишённый единства народ, занятый стяжательством, мы — бывшая нация! Добавить мне осталось только одно. Известно, что ни один поработитель не освобождал из ярма добровольно, из каких-то гуманных соображений.

И мы не будем просить царя Николая Второго, чтобы он совершил этот небывалый акт...»


Разумеется, Каридзе тут же получает упрёк в том, что своим цинизмом он защищается от участия в государственной жизни. Какой же цинизм, — вступается за него друг, — если он плачет, слушая грузинские песни? А почему это он плачет? — спрашивает один из застольцев. — А потому, — объясняет Каридзе, — что тысячу лет назад ты был человеком, а сегодня ты червь.

Роман Амирэджиби — о трагедии вырождения, о национальной трагедии Грузии. Россия тут действительно ни при чём. И те, кто будет сегодня искать в этом романе уколы и намёки на русскую тему, просто не понимают, зачем и для кого он написан. А между тем если где-то и возродился национальный дух после распада СССР, то в Грузии; и книга такая могла быть написана только там — в чём и состоит уникальность этого анахронизма, залетевшего в наши времена словно из барокко.

3

Уникальность романа «Дата Туташхиа» в том, что он написан в жанре грузинского застолья — признанного таким же национальным достоянием, как и многоголосье.

Философии застолья посвящена в романе отдельная глава. Там рассказана история одного молодого человека, который не мог больше опрокидывать пиршественные чаши: «Мне трудно!» На что старший товарищ ему печально ответил: «Грузином быть вообще очень трудно». Застолье в Грузии — сложный, нелёгкий для исполнения ритуал; не зря Пастернак в письме к Тихонову (от 4 января 1934 года) после возвращения из грузинской поездки вспоминал «пытку коньяком». Грузинское застолье, продолжающееся порой по три дня кряду, без сна, — философский симпосион в платоновском смысле, пир вольно дискутирующих мыслителей, прямое наследие Античности; тост — не примитивная «здравица», в которой на чью-то голову призывают здоровье и удачу (или, бывает, наоборот, — «за нас с вами и ... с ними!»), нет, тост — законченная поэтическая или философская миниатюра, самостоятельный жанр. Так — изнутри, с блестящим знанием предмета, — застолье описано у самого Амирэджиби, таких сцен в романе десяток, и всегда это не просто выпивка и закуска, но обмен мнениями по важнейшим вопросам мироздания. Весь роман организован как богатый философский пир, стол роскошно сервирован и уставлен яствами в широчайшем диапазоне: от самых простых вроде гоми до изысканных и лукулловских; звучат дискуссии о том, способна ли одна любовь, без ненависти, управлять миром, осмысленно ли и оправдано ли в высшем смысле наше вмешательство в чужую жизнь, этична ли в жизни позиция нейтралитета, может ли измениться колонизаторская природа российской власти и заслуживает ли Россия названия великой за свою неизменность. Стол заставлен многожанрово — тут тебе и басня, и притча, и бытовая зарисовка, и революционный этюд, и любовная переписка; но это не роман в новеллах с характерной для него эклектикой — нет, это именно застолье, где тамада в строгом соответствии с законами художественного равновесия передаёт слово то одному, то другому рассказчику (в функции тамады, то есть главного повествователя, выступает граф Сегеди).

Конечно, как и грузинский стол, этот роман избыточен — для пищевого рациона времён развитого социализма он непривычен, желудок к нему не готов; понадобилось толкование — предисловие Вадима Кожинова, крупного критика почвенного, а под конец откровенно черносотенного направления. Кожинов подивился богатству книги, словно залетевшей из времён «Дон Кихота»; напомним, впрочем, что случай этот не уникален, что эпос, заново конституирующий нацию, возможен и в новое, и в новейшее время — для Нидерландов такой книгой стала «Легенда об Уленшпигеле», созданная по тем же лекалам, но более жизнерадостная, а для Абхазии, скажем, — «Сандро из Чегема», относительно которой «Дата Туташхиа» явно полемичен. Эпос о странствиях хитреца — всегда оптимальный способ задать координаты национального мира. В этом же ряду и «Швейк» Гашека, сознательно сниженный эпос о невинном и хитром идиоте. Но роман Амирэджиби выделяется в этом ряду серьёзностью тона, скепсисом относительно народа и той уникальной особенностью, которая во многом обеспечила его славу: Дата Туташхиа — не столько народный, сколько антинародный герой. Это эпос о человеке чести, а не о представителе большинства; он о том, как нация предаёт себя — и, поверив клевете жандармов, отрекается от своего героя. Попробуйте представить Уленшпигеля, который отрёкся от своего народа! Но герой Амирэджиби сделал это: не знаю, приписать ли это особенностям его личности, изгибам его биографии или национальным особенностям грузинского характера, которому присущ несколько брезгливый аристократизм. Грузины — нация князей: они готовы с энтузиазмом и предельным напряжением сил делать то, что им интересно, и палец о палец не ударят ради презренной пользы. По крайней мере, такой характер конституируется этим романом.

4

Говорить о некоем итоге пути Даты Туташхиа — который бежал от людей, став абрагом, пытался помогать им, самоустранился, пошёл на компромисс с властью и принял от неё помилование, снова поссорился, отсидел, опять бежал от всех и погиб от родных рук, — вряд ли возможно, да не в том и смысл романа. Сам Амирэджиби пояснял, что ушёл в монахи именно потому, что не нашёл ответов на свои вопросы. Было бы величайшей несправедливостью обеднять смысл романа, сводя его к некоему нравственному императиву; в следующей книге Амирэджиби — «Гора Мборгали» — главным смыслом побегов является сам побег, главным смыслом речи — говорение, чтобы с ума не сойти в выморочном мире сталинской сумрачной империи. Амирэджиби подарил стране идеального национального героя — и тем самым создал грузинский стиль поведения. Это стиль прежде всего красивый, достойный, эстетский. Отчасти снобский. Неизменно аристократический. Вот, например, сейчас, пока я это пишу, ведущий новостей на канале «Рустави-2» Георгий Габуния обратился к Путину по-русски, отборным матом. Благодаря роману Амирэджиби мы можем сказать, что Дата Туташхиа так не сделал бы. Вся интеллигентная Грузия, вне зависимости от чувств, которые она питает к Путину, негодует и требует извинений, а то и закрытия канала. Это потому, что эти люди исповедуют кодекс поведения Амирэджиби, любят его трагического героя и выстраивают своё поведение по его лекалам.

Кстати, в последние свои годы Амирэджиби резко выступал против Саакашвили — именно его стиля. Он не питал иллюзий относительно российской власти, виновников конфликта 2008 года с обеих сторон называл идиотами, говорил о неизменной имперской сущности России, а на вопрос о соотношении Сталина и грузинского характера писал, что Сталин был русским грузинского происхождения — формула удобная и довольно точная. Амирэджиби хотел видеть Грузию подобной своему герою — гордой и безупречной; насколько она соответствует этому образу — её проблема. Но он ей этот образ дал.

То есть сделал то — назовём вещи своими именами, — что русской литературе нового века сделать ещё предстоит.


ПОРТРЕТНАЯ ГАЛЕРЕЯ ДМИТРИЯ БЫКОВА | подшивка журнала в формате PDF
Tags: #ДмитрийБыков, ДИЛЕТАНТ, тексты Быкова
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 0 comments