Алексей Евсеев (jewsejka) wrote in ru_bykov,
Алексей Евсеев
jewsejka
ru_bykov

Categories:

Дмитрий Быков // «Forbes Life», 23 августа 2019 года

Заповедник священных чудовищ

Дмитрий Быков о том, как русская культура стала заложницей властной иерархии.

Специально для Forbes Life писатель Дмитрий Быков рассуждает о том, почему ни революция 1917 года, ни крушение СССР ничего не смогли сделать с патерналистским характером российского предпринимательства, культуры и науки.


Так и тянет начать: «Миф о специфическом тяготении российской культуры к власти»… Но это, к сожалению, не миф, и тяготение в самом деле специфическое: на Западе зависимость театров или прессы от центральной власти давно отошла в область преданий. Попробуйте представить бродвейские театры, поставленные перед необходимостью поддерживать мэра Нью-Йорка, или британских писателей, в специальном заявлении местного Пен-центра демонстрирующих свою лояльность. Иное дело, что сводить эту лояльность к причинам чисто экономическим было бы как-то неуважительно. Да, большинство «русских национальных достояний» — таких как репертуарный театр или толстые журналы, не говоря уж о библиотеках, — не выживут без государственной поддержки. Можно, конечно, перевести их полностью на поддержку меценатскую, но тогда без государственной поддержки не выживут меценаты, которые и так существуют в России ровно до тех пор, пока не начнут поддерживать что-нибудь антигосударственное.

С патерналистским характером российского предпринимательства, культуры, науки и даже секса ничего не смогли сделать ни революция 1917 года, ни крушение СССР: в России все существует с разрешения и при помощи государства. Культурное начальство может быть доброжелательным, как Фурцева, или сатрапствующим, как Жданов, но отсутствовать не может: государство выступает заказчиком, спонсором, раздатчиком плюшек, вдохновителем и цензором. Пушкин, первый наш профессиональный литератор, всю жизнь мечтал о независимости — и брал у царя «20 000 взаймы на печатание Пугачева»: взаймы здесь, конечно, эвфемизм. Самоокупаемость культуры вообще миф, хотя бы и в самой рыночной экономике: может окупиться «Гарри Поттер», но не могут окупиться Джойс, Пинчон, Гэддис. Иное дело, что в развитой культурной индустрии им необязательно зависеть от власти, но развитой культурной индустрии в России пока нет и неизвестно, когда появится. Можно себе представить ситуацию, при которой исчезнут толстые журналы, а со временем и репертуарные театры, — но чтобы представить в России культуру, независимую от власти, придется упразднить Россию. Весьма вероятно, что новый проект будет не хуже, — но это будет именно другой проект.

Дело, разумеется, не в том — не только в том, — что государство в России вообще распоряжается всем, от медицины до педагогики. Есть виды искусства, вполне способные существовать без государственной дотации: кинематограф, например (в котором артхаус существует за счет блокбастеров), литература (писатель может зарабатывать журналистикой или преподаванием), живопись (художник занимается промышленным дизайном, а рисует в свободное от работы время). Ситуация, когда художник берет прямые заказы у власти и живет при дворе, осталась в Возрождении.

Никто не отрицает права художника брать заказ у муниципальной или центральной власти, но право власти диктовать художнику, даже на правах заказчика, сомнительно практически во всем мире. Только в России может всерьез дебатироваться вопрос о том, имеет ли режиссер право на творческую свободу, если ставит в государственном театре или снимает кино на государственные деньги. Само понятие «государственные деньги» почти везде абсурд — между государством и художником есть множество посредников, и только в России деньги на кино распределяются таким идеологизированным институтом, как министерство культуры (Северную Корею как случай вовсе уж экзотический в расчет не берем). Но даже если в России возникнут все эти посреднические институции, которые не будут заниматься идеологическим диктатом, — художник здесь всегда будет соотносить себя с властью, ориентироваться на нее, зависеть от нее.

Связано это с двумя особенностями: одна характеризует художника, вторая — власть. Российская власть тотальна, стремится контролировать все — не обязательно подчинять, но в любом случае быть в курсе. Нет сфер, о которых она не стремилась бы высказаться. Кажется на первый взгляд, что Владимир Путин не высказывается об искусстве и в отличие от советских вождей не вмешивается в его развитие, что художники сами стремятся поцеловать государственную руку. Но это иллюзия: Владимир Путин более всего озабочен консервацией, в том числе и сохранением собственной власти на максимальный срок, а следовательно, его заботит и положение дел в самой неуправляемой области. В образовании не может быть центров свободомыслия, хотя бы и дозволенного, как в «Вышке». Кинематограф должен находиться под идеологическим контролем — или лишаться прокатных удостоверений. Художники получают доступ к госфинансированию лишь тогда, когда их лояльность стопроцентна, а вне этого финансирования обречены на маргинальность.

К счастью, Владимир Путин совершенно не верит в роль литературы (и возможно, он прав, потому что никакая литература, включая Евангелие, не останавливает зла и не гарантирует человеку духовной трансформации), поэтому в области литературы политика партии ограничивается навязыванием идейно верных образцов, не доходя до прямого запрета инакомыслия. В этом причина существования в России второсортной, но жизнеспособной литературы. Второсортность ее предопределена атмосферой страха и лжи, которая в обществе установилась прочно — и которую не в силах преодолеть даже самый талантливый писатель: в этом причина малого количества и дурного качества текстов о современности, полного отсутствия хороших текстов о Великой Отечественной войне как главной духовной скрепе и т. д.

Кроме того, искусство всегда занимается вопросами жизни и смерти — кроме тех многочисленных случаев, когда оно играет в бирюльки. А жизнь и смерть в России находятся в руках власти, без какого-либо вмешательства права, судов, международной общественности и т. д. Поэтому всякий художник, будь он хоть авангардным музыкантом, хоть детским писателем, вынужден позиционировать себя по отношению к власти, а в последнее время даже и поляризоваться: в свободном обществе можно игнорировать начальника, но в условиях диктатуры можно быть либо ее сторонником, либо противником, никакого третьего жизнь не предлагает.

Что касается особенностей художника, то для русской культуры характерна иерархичность — объяснение причин этого явления заняло бы слишком много места. Она иерархична как по структуре (четкое разделение на литературу и беллетристику, авторское и массовое искусство, писателей первого и второго ряда и т. д.), так и по тематике: какие ценности считать приоритетными, а какие второстепенными? Есть ли ценности выше человеческой жизни? Является ли религиозность разновидностью рабства или высшей степенью свободы? Культура, в которой все равно всему или все независимо от всего, теоретически возможна, но вряд ли осуществима при нашей жизни. Глубокая сосредоточенность на личном эго и полная независимость от общественного мнения допустима для богатых одиночек, но таковы далеко не все художники (в России таких вовсе нет).

Если для художника существует иерархия текстов — одни хороши, другие плохи, — он волей-неволей признает и социальные иерархии, верховенство одних и зависимость других. Отсюда интерес большинства советских писателей к Сталину — у каждого был свой роман с ним. Отсюда появление Сталина и напряженный диалог с ним в дневниках Чуковского, набросках Довженко, предсмертных видениях Булгакова. Художник стремится к абсолюту и не может не интересоваться абсолютной властью. Примеры абсолютной власти в ХХ веке немногочисленны, в XXI и вовсе экзотичны — но Россия в этом смысле изменилась мало, и потому тяга таланта к власти здесь куда отчетливей, чем, скажем, в Украине (где артист пришел к власти — но власть от этого не стала ни артистической, ни абсолютной).

Важно чувствовать эту принципиальную особенность — связь художника с властью не через финансирование, а через общую причастность к иерархичности мира. Власть — точно такой же заложник массы, как и художник: она болезненно зависит от этих масс и больше ни от кого. Только масса, восстав, может опрокинуть российскую пирамиду. Только восстание массы опасно для культуры, ибо культура держится на консенсусе творца и зрителя и гибнет при разрушении этого консенсуса. Рифма «художник-заложник» для России особенно значима. Если рухнет иерархия российской вертикали, пощады властителям не будет, но и художнику не поздоровится, ибо уважение общества к его занятиям не прочнее авторитета правительства. Масса в любой момент может ворваться в верховный кабинет или в мастерскую с одним и тем же лозунгом: «Которые тут временные? Слазь!». В этом — трагедия всякого властителя и всякого мастера, в этом же тайна их взаимного интереса. Там, где позиция художника не сакральна, а чисто служебна, там, где власть — нанятый чиновник, а не верховный арбитр, этой трагедии не понимают.

Россия — едва ли не последний заповедник священных чудовищ, часть из которых — реальные чудовища, а другой части (как Лимонову, например) просто нравится так называться. Когда-нибудь, конечно, это удивительное болото в мировой системе ландшафтов будет осушено. Но вся его уникальная флора и причудливая фауна погибнет вместе с ним, и мир будет не столько усовершенствован, сколько обеднен.
Tags: тексты Быкова
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 0 comments