?

Log in

No account? Create an account
Дмитрий Львович Быков, писатель
"Хоть он и не сам ведет ЖЖ, но ведь кому-то поручил им заниматься?" (c)
Дмитрий Быков // «Общая газета», 22 февраля 1996 года 
28th-Aug-2019 10:22 am
berlin
О да, Ада!

В одном из своих иронических эссе Андрей Битов посулил нам русский перевод набоковской «Ады» едва-едва к столетию гения. Киевская «Атика» и кишиневские «Кони-Велес» умудрились совместно выпустить главный роман Набокова четырьмя годами ранее. Главный — ибо самый большой, и самый сложный, и самого усердного труда потребовавший, и в прямом смысле самый весомый, ибо, гордо взвесившись с книгою в руках, Набоков нашёл себя потяжелевшим на полтора килограмма.

Тем более поразительно, что выхода книги никто не заметил: ни бума, ни шума, ни рецензий. Между тем к нам явился наконец в полном переводе (О.Кириченко, А.Гиривенко, А.Драпов) наиболее загадочный роман Набокова. Бабочка в творчестве В.В. символизирует многое, в том числе и симметрию. Две половины творческой биографии мастера этакими крыльями накладываются друг на друга — и «Ада» даже фонетически соответствует «Дару», первоначальное название которого, как сообщает Борис Носик в своей биографии Набокова, было «Да», «Ада», как и «Дар», — книга о счастье, но книга горькая и язвительная. Счастье здесь физиологично, как никогда у Набокова, — но, видимо, другие варианты счастья, вроде творчества, путешествий или коллекционирования бабочек, уже не срабатывают в том жутковатом мире, от которого никуда не спрячешься. Роман, демонстративно названный «Семейной хроникой», повествует о страсти, вспыхнувшей между юным Ваном и его сестрой по отцу Адой, не по годам развитой девочкой двумя годами младше его. Набоков задался целью исследовать страсть в чистом виде, — а для этого ему понадобится ряд серьёзных допущений, как физикам для исследования не встречающегося в природе идеального газа. Прежде всего герой доживает во всеоружии своей любви до девяноста с лишним лет, и чувства его не ослабевают. За сим действие переносится с нашей Терры в Антитерру, в мир фантазии, где географические названия свободно перемешаны и история застыла. Земля мерещится героям чем-то вроде загробного мира — они полагают, что там очень хорошо. А общая вера в Антитерру, по Набокову, — главное условие счастливой взаимной любви.

При всём при том набоковские любовники весьма мало похожи на его прежних персонажей. Свою «Аду» Набоков небезосновательно называл шлюшкой, да и мужские достоинства Вана явно превосходят его литературные таланты, — стоит сравнить эротические описания с довольно муторной четвертой главой, где Набоков устами Вана высказывает свои соображения о природе времени.

Страсть, как единственное бессмертие, страсть грязная, грубая, противозаконная, управляющая всеми поступками героев, страсть, списывающая все, как война, — вот тема и сюжет «Ады»; и нет такой любовной коллизии, через которую В.В. не провёл бы своих любимцев. В известном смысле «Ада» закрывает-таки любовную тему, провозглашая главенство счастливой и победительной страсти надо всем. Ибо любовь обеспечивает долголетие, творческие взлёты и сладость падений. Та ещё книжечка, в общем. Само собой, героев влечёт друг к другу не только физиология, но и примерно равная эрудиция, и столь же обоюдный цинизм — короче, Набоков взялся проследить идеальный вариант, словно снабдив своих Годунова-Чердынцева и Зину родиной, поместьем, немеряным богатством, голливудской внешностью и почти патологическим чувственным темпераментом. К старости Набоков все щедрее одаривал героев и во второй раз в жизни (после «Дара») позаботился о хеппи-энде. Творческие способности и гармоническую связь с миром, внимание к нему, ощущение его музыки он у них отнял за ненадобностью.

Разумеется, рядом с таким влечением другим персонажам делать нечего: они подвергаются серьёзному риску, стоя близ этого вулкана. Идеальное взаимопонимание героев компенсируется полным непониманием, которое стоит между детьми и их общим отцом, между Ваном и его матерью, между Ваном и другими его женщинами, между Адой и всеми её мужчинами. Все это надо прожить и всё это у Набокова мучительно точно — не только пики страсти, но и её бездны. Это, впрочем, пробивается через пойти невыносимые наслоения того стиля, которым пожилой кумир американских интеллектуалов пытался заменить волшебный язык молодого и худого Сирина. Что у Сирина было легко и ненавязчиво, — то у позднего Набокова тяжеловесно, книжно, полно затрудняющих чтение шарад и совершенно необязательных аллюзий, только приземляющих эту волшебную книгу.

Как всегда у Набокова, знание большинства ассоциаций, аллюзий, подтекстов и пр. вовсе необязательно для наслаждения текстом. Можно прочесть многостраничные «Ключи к «Аде»» Карла Проффера, одолеть тьму комментариев — и это нимало не приблизит нас к роману. Отсылки, языковые игры, цитаты — всё это у позднего Набокова выглядит до предела искусственно, не то что в «Даре». Зато и такого пронзительного, мучительного чувства уходящей жизни, такой нежности к миру и такого гордого, достойного жизнеприятия не найдём мы у Набокова больше нигде.

Ад, дар, да, ода, Ада — все это лишь раз слилось у Набокова столь нерасторжимо и гармонически. Вот почему его шедевр, любимое его детище, становится для сегодняшнего русского читателя подлинным пиршеством, напоминая ему о возможности жизни полной, прекрасной, мучительной, настоящей.
This page was loaded Oct 18th 2019, 11:53 pm GMT.