?

Log in

No account? Create an account
Дмитрий Львович Быков, писатель
"Хоть он и не сам ведет ЖЖ, но ведь кому-то поручил им заниматься?" (c)
Дмитрий Быков // «Общая газета», 25 сентября 1997 года 
28th-Aug-2019 12:39 pm
berlin
Песни о тараканах

Мы начинаем новую рубрику, в которой будем представлять очень известных и активно действующих лиц нашего искусства в особом ракурсе. Мирская слава, как известно, палка о двух концах. С одной стороны, она по инерции предполагает общественное признание не только свершённых заслуг, но заодно и всех будущих. Иначе говоря — неподверженность критике. С другой стороны, ощутив неприкасаемость, любимцы славы начинают профанировать своё искусство, занимаясь не подлинным творчеством, которое всегда подразумевает элемент новаторства, а самоповтором. Иначе говоря — понижать собственную планку. Можно, конечно, оправдаться тем, что на это провоцирует сам дух нашего времени, возведшего повторы и клише в ранг не просто полноценного, но и едва ли не единственно возможного материала для искусства. Но мы в этой рубрике попытаемся разобраться в мотивах, побуждающих человека яркого и талантливого идти на поводу собственной славы.

Пятитомник Людмилы Петрушевской окончательно канонизировал этого автора. Хотя составлен небрежно: добрый десяток вещей печатается дважды — сначала в томе рассказов, потом в томе сказок. Этот издательский брак имеет оправдание. Рассказы и сказки Петрушевской почти неотличимы. Приём прост — берётся сборник братьев Гримм и смешивается со справочником фельдшера: жила-была принцесса, а у неё был полиомиелит. Петрушевская об этом приёме хорошо сказала сама в одной из сказок, где мальчик, стоя на берегу, зовёт голубей и лебедей: голубеди, голубеди! «Но ни голуби, ни лебеди к нему не шли, понимая, что это несерьёзно». Примерно половина сочинений Петрушевской — тоже несерьёзно.

В прозе Петрушевской сказочных коллизий хоть отбавляй. Не только сказку можно опетрушить, разбавив чудовищными реалиями, но и действительность можно загриммировать. Сказка испытывается на прочность контрастом с ужасной жизнью, жизнь подменяется насквозь искусственной ситуацией. Вспомним сюжет «Своего круга»: одна женщина знает, что она тяжело больна, и демонстративно мучает своего ребёнка в присутствии своего же круга, чтобы этот круг, состоящий из очень неприятных людей, ребёнка у неё забрал и тем обеспечил его судьбу после её неизбежной смерти. Тогда это не так резало глаз, поскольку разбавлялось массой точных реалий, ёмких характеристик. И вообще — читатель образца 1989 года был ещё чернухой не избалован. Однако и сегодня дело с большинством сюжетов Петрушевской обстоит точно так же: на единицу текста приходится такое количество больных и сумасшедших, какое встречается разве что у Склифосовского. Но за предельной достоверностью реалий (прежде всего медицинских) у Петрушевской скрывается незнание жизни в более широком смысле слова: узкий круг неизменных типажей, которые вдобавок сказочно статичны и никак не эволюционируют в пределах текста, плюс полное отсутствие психологических мотивировок.

Ранняя проза и в особенности драматургия Петрушевской — при всех искусственных развязках и иных ненатуральностях — всё-таки сделаны средствами литературы. «Смотровая площадка» и «Уроки музыки» написаны тонким, ироничным человеком, владеющим даром почти стенографического воспроизведения бытовых диалогов. Таких вещей можно написать по паре-тройке, доведя их до той степени совершенства, которыми отличались «Новые Робинзоны», «Гигиена» или «Три девушки в голубом». Всё на месте, всё уловлено: и эсхатология, витающая в воздухе, и противостоящие ей жалкие, но по-своему героические попытки сохранить уклад, и опасное перерастание таких попыток в дикое животное хищничество. Квинтэссенцию своей будущей манеры Петрушевская обозначила в одной из этих пьес: героиня, натерпевшись всевозможных ужасов, излагает свою истинно советскую одиссею (перелёты, опоздания, болезни и потери ключей) с хохотом. Неважно, от чего она смеётся: от боли, как на операционном столе, или от того, что всё позади. Скорее, всё вместе: читатель поздней Петрушевской тоже хохочет — то ли от боли, то ли от чрезмерности ужасного. Интересно, что и этот эффект Петрушевская предсказала давно, описывая одну из последних читок в арбузовской студии. Мэтр уже болен, все собираются у него на дому, настроение ужасное, какой-то автор читает страшную пьесу по Гоголю. При четвёртом повторении ремарки «снова вносят гроб» все, включая больного Арбузова, начинают давиться смехом. Тогда, в 70-х, Петрушевская адекватно оценила эту здоровую реакцию на дурной вкус. Позже она поняла, что и из дурного вкуса при минимальных затратах энергии можно извлекать незаурядный художественный эффект. Чему порукой — обилие её публикаций в тех же самых журналах, где так охотно печатают Викторию Токареву.

Токарева и Петрушевская — два самых успешных прозаика современности. Конечно, сравнивать их — значит, серьёзно льстить Токаревой. Но один параметр — монотонность — уже делает такое сравнение правомочным. Наличествует и второй: безжалостная редукция действительности без какой-либо попытки ухватить её противоречия или проследить развитие. Для сравнения: герои трифоновской «Другой жизни» немыслимы в шестидесятнических декорациях его же «Обмена». А мир Токаревой не изменился с конца 60-х, как и мир Петрушевской. Лев Шестов заметил: как появилось у писателя «своё лицо» — пиши пропало. Ужав свой кругозор, эти авторы ловят в объектив только то, что укладывается в прокрустово ложе неколебимо утвердившейся манеры. В сущности, Петрушевская и Токарева — лишь две современные модификации Лидии Чарской. С той разницей, что Чарская — писатель куда менее талантливый, но место своё в литературе знала и ни на что другое не пыталась претендовать. Её сказки и есть сказки — не дикие и не животные, в их текст допущено только то, что не противоречит жанру.

Сказки Петрушевской — именно дикие и животные, даже если сама она называет их «настоящими». Даже самые чистые, тонкие и нежные вещи в них откровенно физиологичны. Что до известного момента хорошо — как визуализация метафоры. Но за неким пределом метафора уже не может рассматриваться как таковая: материал слишком жуток. В «Смотровой площадке» очень хорошо придумано алоэ, которое от долгого сосуществования с эгоистом, забывавшим его поливать, высохло и превратилось в палку. Это страшно, но ещё не грубо. В той же «Смотровой площадке» сапожный гвоздь, вонзающийся в ногу влюблённой секретарши, рвущий колготки, язвящий плоть, расковыривающий ранку при ходьбе, — уже чрезмерен, хотя и даёт полное представление о растоптанной любви нашей героини.

Если автор сознательно и целенаправленно ломает жанр сказки, поверяя его такой реальностью, поневоле возникнет вопрос о цели этого эксперимента. И ответ на него является сам собою. Главный побудительный мотив творчества Петрушевской — мстительность. Она сквозит и в тоне её редких критических статей, и в публичных выступлениях — главным образом, в колючих благодарностях при получении очередной премии. Не случайно один из текстов Петрушевской называется «Кто ответит?». Таким обиженным голосом обычно говорит детская и поруганная вера, не выдержавшая столкновения с реальностью. Детство прошло, но и теперь, во времена своей славы, Петрушевская сочиняет прозу, колотящую читателя всё яростней. Её автор явно начал получать удовольствие от криков жертвы. Но и жертва вошла во вкус и просит ещё — многим ведь вполне достаточно сообщничества в мщении, особенно озлобленному современному читателю.

Можно рассказать городским бытовым сказом и десять, и двадцать историй, но подслушанные и записанные в очереди или пионерлагере сказки будут как минимум не хуже, чем «Песни восточных славян». Можно без устали воспроизводить одну и ту же композиционную модель, но название «В садах других возможностей» останется только названием: других возможностей-то нет. Наконец, мщение — достойный стимул, но им одним литература держаться не может: поневоле обнаружишь, что чисто эстетического взгляда такое писательство не выдерживает. С другой точки зрения, у Петрушевской серьёзные плюсы: и пишет про страшное, и слезу вышибает уверенным пинком, и читательский спрос налицо. Так автор вышел в число неприкосновенных — осталось вручить ему государственную премию России. Потому что седло большое, ковёр и телевизор уже есть.

Новые рассказы Петрушевской в «Дружбе народов» и «Знамени», страшно сказать, откровенно скучны. Словно стоишь в бесконечной очереди восточных славян, которые что видят, то и поют. А видят, главным образом, тараканов.
This page was loaded Oct 18th 2019, 11:53 pm GMT.