Алексей Евсеев (jewsejka) wrote in ru_bykov,
Алексей Евсеев
jewsejka
ru_bykov

Category:

Дмитрий Быков // «Общая газета», 25 сентября 1997 года

Песни о тараканах

Мы начинаем новую рубрику, в которой будем представлять очень известных и активно действующих лиц нашего искусства в особом ракурсе. Мирская слава, как известно, палка о двух концах. С одной стороны, она по инерции предполагает общественное признание не только свершённых заслуг, но заодно и всех будущих. Иначе говоря — неподверженность критике. С другой стороны, ощутив неприкасаемость, любимцы славы начинают профанировать своё искусство, занимаясь не подлинным творчеством, которое всегда подразумевает элемент новаторства, а самоповтором. Иначе говоря — понижать собственную планку. Можно, конечно, оправдаться тем, что на это провоцирует сам дух нашего времени, возведшего повторы и клише в ранг не просто полноценного, но и едва ли не единственно возможного материала для искусства. Но мы в этой рубрике попытаемся разобраться в мотивах, побуждающих человека яркого и талантливого идти на поводу собственной славы.

Пятитомник Людмилы Петрушевской окончательно канонизировал этого автора. Хотя составлен небрежно: добрый десяток вещей печатается дважды — сначала в томе рассказов, потом в томе сказок. Этот издательский брак имеет оправдание. Рассказы и сказки Петрушевской почти неотличимы. Приём прост — берётся сборник братьев Гримм и смешивается со справочником фельдшера: жила-была принцесса, а у неё был полиомиелит. Петрушевская об этом приёме хорошо сказала сама в одной из сказок, где мальчик, стоя на берегу, зовёт голубей и лебедей: голубеди, голубеди! «Но ни голуби, ни лебеди к нему не шли, понимая, что это несерьёзно». Примерно половина сочинений Петрушевской — тоже несерьёзно.

В прозе Петрушевской сказочных коллизий хоть отбавляй. Не только сказку можно опетрушить, разбавив чудовищными реалиями, но и действительность можно загриммировать. Сказка испытывается на прочность контрастом с ужасной жизнью, жизнь подменяется насквозь искусственной ситуацией. Вспомним сюжет «Своего круга»: одна женщина знает, что она тяжело больна, и демонстративно мучает своего ребёнка в присутствии своего же круга, чтобы этот круг, состоящий из очень неприятных людей, ребёнка у неё забрал и тем обеспечил его судьбу после её неизбежной смерти. Тогда это не так резало глаз, поскольку разбавлялось массой точных реалий, ёмких характеристик. И вообще — читатель образца 1989 года был ещё чернухой не избалован. Однако и сегодня дело с большинством сюжетов Петрушевской обстоит точно так же: на единицу текста приходится такое количество больных и сумасшедших, какое встречается разве что у Склифосовского. Но за предельной достоверностью реалий (прежде всего медицинских) у Петрушевской скрывается незнание жизни в более широком смысле слова: узкий круг неизменных типажей, которые вдобавок сказочно статичны и никак не эволюционируют в пределах текста, плюс полное отсутствие психологических мотивировок.

Ранняя проза и в особенности драматургия Петрушевской — при всех искусственных развязках и иных ненатуральностях — всё-таки сделаны средствами литературы. «Смотровая площадка» и «Уроки музыки» написаны тонким, ироничным человеком, владеющим даром почти стенографического воспроизведения бытовых диалогов. Таких вещей можно написать по паре-тройке, доведя их до той степени совершенства, которыми отличались «Новые Робинзоны», «Гигиена» или «Три девушки в голубом». Всё на месте, всё уловлено: и эсхатология, витающая в воздухе, и противостоящие ей жалкие, но по-своему героические попытки сохранить уклад, и опасное перерастание таких попыток в дикое животное хищничество. Квинтэссенцию своей будущей манеры Петрушевская обозначила в одной из этих пьес: героиня, натерпевшись всевозможных ужасов, излагает свою истинно советскую одиссею (перелёты, опоздания, болезни и потери ключей) с хохотом. Неважно, от чего она смеётся: от боли, как на операционном столе, или от того, что всё позади. Скорее, всё вместе: читатель поздней Петрушевской тоже хохочет — то ли от боли, то ли от чрезмерности ужасного. Интересно, что и этот эффект Петрушевская предсказала давно, описывая одну из последних читок в арбузовской студии. Мэтр уже болен, все собираются у него на дому, настроение ужасное, какой-то автор читает страшную пьесу по Гоголю. При четвёртом повторении ремарки «снова вносят гроб» все, включая больного Арбузова, начинают давиться смехом. Тогда, в 70-х, Петрушевская адекватно оценила эту здоровую реакцию на дурной вкус. Позже она поняла, что и из дурного вкуса при минимальных затратах энергии можно извлекать незаурядный художественный эффект. Чему порукой — обилие её публикаций в тех же самых журналах, где так охотно печатают Викторию Токареву.

Токарева и Петрушевская — два самых успешных прозаика современности. Конечно, сравнивать их — значит, серьёзно льстить Токаревой. Но один параметр — монотонность — уже делает такое сравнение правомочным. Наличествует и второй: безжалостная редукция действительности без какой-либо попытки ухватить её противоречия или проследить развитие. Для сравнения: герои трифоновской «Другой жизни» немыслимы в шестидесятнических декорациях его же «Обмена». А мир Токаревой не изменился с конца 60-х, как и мир Петрушевской. Лев Шестов заметил: как появилось у писателя «своё лицо» — пиши пропало. Ужав свой кругозор, эти авторы ловят в объектив только то, что укладывается в прокрустово ложе неколебимо утвердившейся манеры. В сущности, Петрушевская и Токарева — лишь две современные модификации Лидии Чарской. С той разницей, что Чарская — писатель куда менее талантливый, но место своё в литературе знала и ни на что другое не пыталась претендовать. Её сказки и есть сказки — не дикие и не животные, в их текст допущено только то, что не противоречит жанру.

Сказки Петрушевской — именно дикие и животные, даже если сама она называет их «настоящими». Даже самые чистые, тонкие и нежные вещи в них откровенно физиологичны. Что до известного момента хорошо — как визуализация метафоры. Но за неким пределом метафора уже не может рассматриваться как таковая: материал слишком жуток. В «Смотровой площадке» очень хорошо придумано алоэ, которое от долгого сосуществования с эгоистом, забывавшим его поливать, высохло и превратилось в палку. Это страшно, но ещё не грубо. В той же «Смотровой площадке» сапожный гвоздь, вонзающийся в ногу влюблённой секретарши, рвущий колготки, язвящий плоть, расковыривающий ранку при ходьбе, — уже чрезмерен, хотя и даёт полное представление о растоптанной любви нашей героини.

Если автор сознательно и целенаправленно ломает жанр сказки, поверяя его такой реальностью, поневоле возникнет вопрос о цели этого эксперимента. И ответ на него является сам собою. Главный побудительный мотив творчества Петрушевской — мстительность. Она сквозит и в тоне её редких критических статей, и в публичных выступлениях — главным образом, в колючих благодарностях при получении очередной премии. Не случайно один из текстов Петрушевской называется «Кто ответит?». Таким обиженным голосом обычно говорит детская и поруганная вера, не выдержавшая столкновения с реальностью. Детство прошло, но и теперь, во времена своей славы, Петрушевская сочиняет прозу, колотящую читателя всё яростней. Её автор явно начал получать удовольствие от криков жертвы. Но и жертва вошла во вкус и просит ещё — многим ведь вполне достаточно сообщничества в мщении, особенно озлобленному современному читателю.

Можно рассказать городским бытовым сказом и десять, и двадцать историй, но подслушанные и записанные в очереди или пионерлагере сказки будут как минимум не хуже, чем «Песни восточных славян». Можно без устали воспроизводить одну и ту же композиционную модель, но название «В садах других возможностей» останется только названием: других возможностей-то нет. Наконец, мщение — достойный стимул, но им одним литература держаться не может: поневоле обнаружишь, что чисто эстетического взгляда такое писательство не выдерживает. С другой точки зрения, у Петрушевской серьёзные плюсы: и пишет про страшное, и слезу вышибает уверенным пинком, и читательский спрос налицо. Так автор вышел в число неприкосновенных — осталось вручить ему государственную премию России. Потому что седло большое, ковёр и телевизор уже есть.

Новые рассказы Петрушевской в «Дружбе народов» и «Знамени», страшно сказать, откровенно скучны. Словно стоишь в бесконечной очереди восточных славян, которые что видят, то и поют. А видят, главным образом, тараканов.
Tags: ОБЩАЯ ГАЗЕТА, тексты Быкова
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 0 comments