?

Log in

No account? Create an account
Дмитрий Львович Быков, писатель
"Хоть он и не сам ведет ЖЖ, но ведь кому-то поручил им заниматься?" (c)
Дмитрий Быков // «Вечерний клуб», 29 мая 1997 года 
28th-Aug-2019 03:07 pm
berlin
Страшней коровы зверя нет

Я не завидую и не злобствую. Я просто устал от подмен, меня достали всенародные праздники юбилеев и сладкие слюни светских хроник.

Стада священных коров бродят по страницам отечественной прессы, составляют бомонд, изрекают банальности, светятся на тусовках и поди тронь кого-нибудь мизинцем!

Созидание кумиров — процесс долгий, и в основе его — именно нежелание профессиональных критиков разбирать предмет искусства: по соображениям собственной занятости, сострадания к автору, отсутствия у нас других крупных певцов (музыкантов, прозаиков), кроме автора... Разумеется, на бесптичье и щука — лебедь, но я здесь остановлюсь на нескольких других аспектах освящения отдельных коров. Думаю, это больше скажет о нашем времени, чем все подшивки современной прессы.

Поп-культура не существует без идолов, идол не существует без репутации. Поп-культура не терпит оригинальности, смены имиджа, нестандартного высказывания: персонаж её становится заложником собственного первого успеха. Однообразие, понимаемое как «верность себе», — вот главная черта идола, он уж самому себе опротивел, а все бьёт в одну и ту же точку, ибо поди отклонись! Идол обязан быть не просто однообразен, но по возможности малопродуктивен, ибо где есть произведение искусства — там есть объект полемики. Чтобы единогласно попасть в идолы — я говорю только о России и подчёркиваю это, — лучше всего вообще ничего не делать. Ибо, если делать, можно вдруг что-нибудь написать или спеть плохо. Так что оптимальный вариант — это молчание, затянувшаяся «судорога творца». Боже упаси, кого-нибудь сказать, что автор, мол, давно что-то молчит и ничем не доказывает своих прав на славу. Такое молчание и есть первое условие славы: ибо идол обязан быть безлик, амбивалентен, он должен устраивать всех. А из этого следует, что основным его содержанием должна быть устраивающая всех пустота.

Именно с этим правилом — молчание и даже деградация как условие славы — связан тот сугубо русский феномен, что идолами у нас назначают либо посмертно, либо тогда, когда человек уже ничего сделать не может. В известном смысле славы в России надо бояться: она говорит об импотенции. О том, что твой талант тебе простили: потому что он иссяк. Ты уже не представляешь конкуренции. Масс-медиа к твоим услугам, критика начинает активно пережёвывать твои былые успехи: пока ты жив, ты пугаешь, когда умолк и ходишь как памятник себе — можно и в Пантеон. И уж тогда берегись любой, кто на этот Пантеон посягнёт.

Несколько примеров. Самый наглядный из них, как мне кажется, «Триумф» Рустама Хамдамова. Обычно «Триумф» всё-таки дают за дело; в случае Хамдамова он дан исключительно за репутацию, о которой ещё в семидесятых предупредил известный маргинальный прозаик Евгений Харитонов (известный тогда в узких кругах, теперь же благодаря двухтомнику в относительно широких). Харитонов был человек ревнивый, завистливый, мнительный и мстительный, как все действительно одарённые художники; но в том, что он говорил о Хамдамове, есть правда-правда, которая выше личных счетов: «Рустам, всё что ни сделает — Рисовал довоенных дам, через меха через ткани направлял интерес, любил что они красятся наряжаются. И рисовал одно и то же. Законодатель мод. Его ждёт великая только с певцами сравнимая слава. Что введёт то и будет. И сейчас он принят у лучших. И никаких усилий все за него другие». Пунктуация авторская.

При всей субъективности оценки многое здесь угадано верно. Прежде всего однообразие и немногочисленность сделанного Хамдамовым как залог будущей славы, а также элитарность, понимаемая (в том числе и самим Хамдамовым) как вхожесть в дома лучших. В советское время немногие могли себе позволить быть эстетами. Это, как правило, были люди богатые, подкусывавшие власть, но всерьёз с нею не ссорившиеся: игры во фронду и полное материальное благополучие, коллекционирование картин, подкармливание художников... Хамдамов снял в своей жизни две с половиной картины. Его первая короткометражка «В горах моё сердце» действительно резко выделяется на фоне тогдашних ВГИКовских работ иронией, зрелостью, лёгкостью, знанием эпохи. О съёмках «Нечаянных радостей» рассказывал мне когда-то соавтор будущей михалковской «Рабы любви», сценарист и художник, возмущённый разговорами о том, что Михалков якобы украл картину у Хамдамова (самому Хамдамову хватило осторожности в эти разговоры не вмешиваться — ни за, ни против). На самом деле Михалков картину спас: «Они (группа Хамдамова. — Д.Б.) сидели ночами, пили чёрный кофе, говорили о прекрасном... после чего снимали несколько метров, очень эстетских, и опять пили кофэ, и опять говорили, — и так полгода». Кино — это производство, но гениям закон не писан. Впоследствии так же долго и с такими же пароксизмами Хамдамов снимал «Анну Карамазофф», которую так никто толком и не видел, что много способствовало славе неведомого шедевра. Я же говорю: главное — минимум текстов, фильмов, вообще сделанного, могущего быть увиденным и пощупанным: главное — миф. Придыхание. Закатывание глаз. Умение быть гонимым. Творить с диким напрягом, с многократным уничтожением сотворённого (на самом деле можете не творить: главное-минимальный выход продукта).

Непостижима именно фанатская, даже фэнская поп-культурная ярость, которую вызывают любые попытки анализировать творчество кумира. В России сегодня нет критики: издателям толстых глянцевых журналов, заполонивших рынок, она не нужна. Чем мы глупее, тем им лучше. К юбилею Беллы Ахмадулиной я опубликовал в «Вечернем клубе» статью, в которой попытался без ахов и охов проанализировать её творчество. Ей-богу, это был вполне доброжелательный текст, в котором тем не менее нельзя было обойти молчанием такие приметы поэзии Ахмадулиной, как многословие, неизменность лексики, узкий круг тем, длинноты, расчёт на устную традицию, однообразие приёмов, экзальтацию... Всё это никак не отменяет моего уважения к Ахмадулиной, — но, Боже, что тут началось! Каких только эпитетов я не удостоился! — разумеется, в устных отзывах: печатно возразить мне было нечего, ибо анализ есть анализ. Но любое посягательство именно на анализ вызывает бешеный вой толпы, у которой отнимают кумира: попробуй-ка кто-нибудь всерьёз разобрать последние сочинения Аллы Пугачёвой! Заметьте, что основной восторг в её адрес разразился, когда она ушла со сцены: тут вам и лучшая певица всех времён и народов, и символ духовности, и мало ли что ещё! Анализ исключается априори: с кем спит блоха её собаки — другое дело.

Но вернёмся из сферы поп-культуры в сферу культуры высокой, которая стала вдруг сливаться с самой что ни на есть попсой. Ну, не попсовая ли фигура сегодняшний Ростропович, о котором средний советский читатель знает главным образом то, что он дарит жене бриллианты голубой воды, женился на четвёртый день знакомства и любит хорошо поесть? Правда, теперь нам известно ещё и то, что Ростропович слетал в Баку, в гости к Гейдару Алиеву, и вполне оправдал введённую им цензуру. Лобзаться с бывшим советским боссом — вполне во вкусе Ростроповича; он никогда в советское время не бедствовал, принадлежит к советской исполнительской школе и является одним из ярчайших представителей grand style. Стоило, однако, написать об этом в «Собеседнике» (статью писал известный музыковед, которого пришлось прятать под псевдонимом — настолько страшен сегодня диктат мнения народного), как поднялся всё тот же искони знакомый вой: да ведь это столп духовности! оплот! наша киса!!! Не знаю, нравится ли Ростроповичу быть нашей кисой, но лично мне — независимо от того выдающегося места, которое он занимает в мировой культуре XX века, — его поведение кажется зачастую дико вульгарным, пошлым, самовлюблённым и опять-таки однообразным. Игра в вечное детство, беспрерывная работа на публику, полная неразборчивость в дружбах, — не достаточно ли всего этого для того, чтобы серьёзно скорректировать представление о столпе духовности? Но сказать это о Ростроповиче — значит посягнуть на новый русский официоз, постсоветский, а на самом деле очень советский культурный кич.

Точно таким же кощунством в глазах миллионов будет откровенный разбор деятельности Большого театра — и особенно серьёзный разговор о тяжеловесной, сусальной, ампирной постановке «Ивана Сусанина».

Чуть меньшее кощунство, но тоже вещь непростительная — критическое упоминание об Анатолии Васильеве. Если кто и позволяет себе честно сегодня писать о театре (как Алена Злобина или Александр Соколянский) — коллеги первыми поднимают вселенский хай: да ведь художник умудряется творить в нечеловеческий условиях!!! Да — но все это не отменяет гамбургского счета. На условия главным образов делала упор Анастасия Вертинская в своей программе «Другие берега»: знает, с кого начать! Первым героем был, разумеется, Васильев (чьи постановки после «Серсо» кажутся мне как минимум спорными, а последние спектакли вообще едва ли имеют отношение к драматическому театру). Вообще у Вертинской получилась очень стильная программа: начинается она чёрно-белыми кадрами на лестничной клетке, продолжается рапидами под фоно, — все стандартные приметы стильной программы о культуре. Раньше была дихотомия «прекрасное — безобразное»; сегодня «прекрасное — стильное». Светлана Беляева-Конеген, в клоунском имидже повествующая о разнообразных пузырях земли и их натужном веселье, выглядит не безобразно, а стильно. Журнал «Птюч» — тоже. И Анастасия Вертинская, актриса очень красивая, но всю жизнь во всех ролях одинаковая, а в последнее время в России вообще не играющая, имеет все шансы стать культовой и самой стильной ведущей на нашем телевидении: помяните моё слово, так оно и будет.

Сергей Гандлевский в прошлом году получил сразу и малого Букера (за лучший дебют в прозе), и Антибукера (за лучший поэтический сборник). На самом деле малого Букера он получил за то, что ему сделали трепанацию черепа, а Антибукера — за то, что он перестал писать стихи. Или почти перестал: во всяком случае публично несколько раз заявил, что почти не пишет. Вдобавок Гандлевский прославился отказом от Антибукера. Стоило Олегу Хлебникову — поэту, на мой взгляд, ничуть не слабейшему — упрекнуть его за этот жест (слишком жест) в «Новой газете», как в ту же «Новую газету» пришло негодующее письмо от лауреата большого Букера, переводчика и мемуариста Андрея Сергеева: в письме своём он провозгласил Гандлевского лучшим, талантливейшим поэтом нашей эпохи и категорически запретил его лягать. Нельзя, и всё.

Сергеев, кстати, и сам на глазах становится священной коровой: только что получив Букера — на этот раз его таким оригинальным способом поделили между Дмитриевым и Алешковским, чтобы никому не было обидно, — он имел неосторожность поверить, что его «Альбом для марок», встреченный критикой и читателями довольно равнодушно, — действительно хорошая проза. Кроме того, он дружил с Бродским, о чём и напечатал сейчас очередной мемуар: не альбом, конечно, но целый кляссер. Про то, как Бродский его любил, хвалил и во всём с ним соглашался. Весьма прозрачно упомянут в тексте и Кушнер: «Посредственный человек, посредственный стихотворец», — отзывался о нём Бродский, а публично хвалил, чтобы не обижать. Так он сам Сергееву объяснил. А Сергеев напечатал. Потому что он-то, конечно, гораздо лучше Кушнера. Так он думает. Непосредственный человек и непосредственный стихотворец. Считающий себя вправе выводить из-под критики других стихотворцев. Я высоко ценю Сергеева как переводчика, но самовлюблённый тон его мемуаристики и печатных выступлений в последнее время меня настораживает. Особенно если учесть, что идеально гладкие, звучные, но насквозь литературные оригинальные стихи Сергеева и его скучные исторические поэмы рядом не лежали с неровными, но неизменно живыми и точными стихами Кушнера, никогда не умевшего бронзоветь: всегда-то он что-нибудь не стильное скажет или сделает, в тусовку не впишется, а главное — сочиняет много. Есть о чём говорить.

Попробуй кто-нибудь сегодня (и не ради эпатажа, эпатёрам прощается, а всерьёз) разобрать прозу Андрея Битова! Попробуй кто-нибудь не восхитись Искандером! Все ярлыки навешены, все клише приляпаны, карты сданы... Попробуй кто-нибудь высказать недовольство бесконечно однообразными животными сказками Людмилы Петрушевской, а также историями болезни, выдаваемыми ею за рассказы! Есть в нашей жизни мрачное, его полно, но смаковать-то к чему? читателя-то за что ненавидеть и колошматить? отчего бы не найти новый повествовательный приём? Но попытайся кто-то намекнуть Нине Садур, что её лучшие рассказы похожи на самые слабые тексты Петрушевской, пьесы безупречно вторичны и нарочито мрачны, крупная проза невнятна и претенциозна, а проза её дочери вообще недалеко ушла от уровня лучших школьных сочинений Застойных времён, когда школьники ещё умели писать сочинения! Я не говорю уже о фигурах вроде Гарика Сукачева и Михаила Ефремова, чьи действительные заслуги перед русским искусством многократно превышены и заслонены их полускандальной, тщательно культивируемой репутацией (при том, что Сукачев времён «Бригады С» был куда изобретательнее и остроумнее сегодняшнего, а Михаил Ефремов поставил «Крик дельфина» настолько провально, что не знаешь, чему больше дивиться — драматургической примитивности или режиссёрской беспомощности?).

Любой, кто посягнёт на перечисленных священных животных, тут же будет выглядеть в глазах законодателей мод злопыхателем и гнусным завистником. И это так естественно: ведь критиковать людей успеха, людей устоявшейся репутации — значит завидовать, урывать себе кусок пирога, делать себе репутацию анфан-террибля! И поди тут докажи, что ты не Могутин (хотя подонки вроде Могутина — естественная в общем реакция на освящение слишком большого числа коров).

Закрепощение культуры начинается с появления неприкосновенных. Оглупление страны начинается с отказа от анализа. Сотворение идола начинается с убийства художника: то, что после этого убийства останется, можно раскрасить и поставить на постамент, другим наука. Я не завидую и не злобствую. Я просто устал от подмен — меня достали всенародные праздники юбилеев и сладкие слюни светских хроник. С отказа от критериев в искусстве начинается их забвение в жизни. И если сегодня нельзя высказаться о певце или писателе — завтра можно будет что угодно сделать со слушателем и читателем. Проверено.


ОТ РЕДАКЦИИ. Публикуя эти заметки, редакция отчётливо сознает, что они не просто субъективные, а очень субъективные. Более того, на редакционной планёрке, где предварительно обсуждался этот материал, не нашлось ни одного, кто бы полностью разделил точку зрения и оценки автора. И вообще, кто он такой — Дмитрий Быков? Имеет ли он право на публичное обнародование своих, мягко говоря, эпатажных воззрений? Ему ли судить о великих мира сего?

Мы уже представляли Дмитрия на страницах «ВК». Сделаем это ещё раз. Дмитрий Быков — молодой поэт, был телеведущим «Пресс-клуба», кто-то, может быть, помнит также его судебно-скандальную историю с выпуском газеты «Мать». Но дело, думается, не в том, «кто ты такой?», а в том, «зачем ты это пишешь?». «Вечерний клуб» никогда не подвергал цензуре статьи своих авторов, но всегда задавал им этот вопрос. Так вот, нам представляется, что разговор о «священных коровах» в нашем искусстве, культуре и вообще в жизни назрел давно. И если его начинать, то уж, конечно, не с бездарных второстепенных фигур, имя которым легион, а с действительно талантливых, незаурядных, но попавших (может быть, невольно) в разряд неприкасаемых людей, какими являются большинство лиц из быковских заметок.

Стада священных коров бродят по страницам отечественной прессы, составляют бомонд, изрекают банальности, светятся на тусовках — и поди тронь кого-нибудь мизинцем.
Comments 
28th-Aug-2019 09:07 pm (UTC)
"...Что он тут нес!"
Но Блока все простили.


:)))
This page was loaded Oct 18th 2019, 11:25 pm GMT.