Алексей Евсеев (jewsejka) wrote in ru_bykov,
Алексей Евсеев
jewsejka
ru_bykov

Categories:

Беседа Дмитрия Быкова с Леонидом Филатовым // «iностранец», №36, 15 сентября 1999 года

Леонид Филатов: «Между ненужностью и свободой»

После выздоровления от долгой и тяжёлой болезни — сначала инсульт, потом операция по пересадке почки,— один из знаменитейших русских актёров, звезда Таганки Леонид Филатов занимается только литературой и телевидением. Какое-то подобие второго дыхания позволило ему за три года написать три гомерически смешные комедии в стихах (все три изданы, две репетируются в Москве). Продолжается работа над телевизионным циклом «Чтобы помнили». Филатов мало изменился, довольно быстро вернул себе форму и только в суждениях стал мягче:

— Может быть, главный плюс возраста — а я вообще-то никогда не приветствовал приближения старости, меня с ума сводил бег времени,— в том, что раздражение вытесняется печалью. Раздражение мешает работать, печаль услаждает и возвышает.

— Лёня, вы очень долго олицетворяли для зрителя некий западный, сугубо городской типаж — поджарый, немногословный мужчина-волк, море баб, трезвый расчёт, владение оружием… Откуда это взялось?

— Взяться вроде бы действительно неоткуда, потому что родом я как раз с Востока, из Ашхабада. Но не забывай, что я — хоть и опоздал в шестидесятники — школу кончал всё-таки в шестидесятые, когда Запад был в моде, задавал манеры и круг чтения. В Ашхабад на зиму, как перелётные птицы, стягивались все знаменитейшие бандиты Союза. У них были специфические манеры — внешний лоск, непременные усики, манера мягко, лениво тянуть слова,— это, кстати, получалось довольно грозно, и я в «Грачах» попытался такого сыграть, но всё равно у них выходило ужаснее. В общем, это были такие советские герои вестерна, своего рода пижоны. Некоторое пижонство, кстати, вообще было в крови поколения. Оно пошло от аксёновских мальчиков, я в этом зла не вижу. Я помню, как зачитал в ашхабадской городской библиотеке сборник лирических отступлений из ненаписанной поэмы Вознесенского «Треугольная груша». С гордостью рассказал ему об этом, когда мне вручали незаслуженный, но чрезвычайно лестный «Триумф». В конце концов, мне эта книга была нужнее, чем ашхабадской библиотеке.

Поразительна была манера шестидесятников чувствовать себя за границей естественно — Евтушенко вообще, по собственному признанию, страдал от существования границ, и этот благородный космополитизм, над которым много издевались, очень потеснил советскую ксенофобию…

Я помню свою первую заграницу. Кстати, именно первая заграница (чаще всего социалистическая, а у кого-то просто Прибалтика) всегда оказывалась самой запоминающейся, потрясала сильней всего… У меня это была Прага, мы выехали туда с Таганкой накануне «пражской весны». Помню счастливый шок, какое-то непрерывное счастье. Больше всего я про них понял, когда увидел Влтаву, реку-ниточку, которая всё-таки взята в благородный гранит,— есть в этом какая-то гордость и вместе умиление.

Помню эти синие вечера, эти кабаки, кафе на площадях и в переулках, где все друг друга знают, сидят, запросто переговариваясь. Потрясение от сладкой горчицы. Холодное пиво, чёрный хлеб, шпикачки — и ощущение счастья, братства, раскованности удивительной… Это же ощущение — счастливое, а вовсе не подпольное, натужное, как было у нас в начале перестройки,— возникало от тогдашних чешских картин. Так что вступление танков ещё и потому была наша личная трагедия, что мы видели, какие они там счастливые и дружелюбные.

— Вы, насколько я знаю, за границей снимались довольно много?

— Не так много, но мне хватило. Был жуткий эпизод на одной картине моего друга Кости Худякова,— фильм получился не самый удачный,— когда мне в Германии единственный раз в жизни пришлось сесть за руль. Движение было значительно плотнее, чем в тогдашней Москве — так что ты легко себе представишь, что я чувствовал, впервые ведя машину без инструктора. Оператор снимает с заднего сиденья, высунувшись в окно. Паркуясь, я неудачно прижался к стене и чуть не снёс ему ухо. С тех пор загнать меня за руль не удавалось никому.

— Был ещё замечательный советско-колумбийский фильм «Избранные»…

— Да, это была, по-моему, не то чтобы абсолютно лучшая, но самая недооцененная картина Сергея Соловьёва, где он пытался изменить стиль. Это было такое чрезвычайно горькое размышление о конформизме,— никаком не колумбийском, конечно, а натуральном советском,— и для всех нас это было своего рода вивисекцией, признанием своего поражения. Восьмидесятый год, глухое, мрачное время. Аналогии между режимами самые прямые, но под видом солидарности с борющимися народами Латинской Америки всё прошло относительно легко. Там отличная роль у Тани Друбич — обрати внимание, что только Соловьёв умел как-то поймать её плавающий взгляд и снять её так, что глаз не отвести. Хотя закономерность их разрыва мне тоже понятна — Таня самостоятельный человек, и ей хотелось жить именно своим умом, без чужих влияний. В её присутствии особенно хотелось быть нонконформистом.

— Вы и в пьесах стараетесь все больше брать западный материал — исключая «Стрельца»…

— Ну, почему западный: журнал «Октябрь» напечатал «Возмутителя спокойствия» по Леониду Соловьёву, там самый что ни на есть Восток, Насреддин, причём Восток моих детских воспоминаний — ленивый, сладкий, тягучий, подспудно-страшный, тайно жестокий, наивный в то же время… Но вообще есть такая закономерность — я предпочитаю брать и обрабатывать старые сюжеты, чужие. Объясняется это не только понятной робостью дилетанта — я ведь отдаю себе отчёт, что лучше Гольдони или де Лакло фабулы не построю,— но и желанием поверить старый сюжет новой реальностью.

Иногда вылезают совершенно неожиданные акценты. Допустим, я делал «Лисистрату» — довольно солёная пьеса, я слышал упрёки в том, что сделал её площадной, но народная комедия должна быть грубой, против жанра не пойдёшь. Она мне казалась не то чтобы актуальной в грубом, газетном смысле,— но как-то было желательно, чтобы женщины вспомнили наконец, что они женщины, и перестали терпеть всю эту склоку жалких мужских самолюбий. И уже по ходу работы я понял, что в финале эти мужчины, которые перестали воевать и вернулись к жёнам, должны в первое время оказаться бессильными в постели. Они слишком долго воевали, разучились любить. Хэппи-энд невозможен по определению.

И я думаю, что после всех наших нынешних смут должно пройти ещё очень много времени, прежде чем вернутся нормальные человеческие реакции — зря мы думаем, что нам так легко сойдут эти десять лет.

— И сколько будем расхлёбывать?

— Самое ужасное, что сначала будем платить. За вакханалию всей этой вольницы, за расправу с огромным пластом жизни и культуры, за воров, которых мы поддерживали, гробя свои репутации,— будем расплачиваться наихудшим образом: реакцией, гнетом. Это будет ничуть не более духовно, но гораздо более сурово. Вот чего я боюсь. И уж только после этого, может быть, придёт какое-то понимание, какое-то хоть такой ценой наконец добытое чувство меры.

— Только что Россия отпраздновала грандиозный юбилей Пушкина, нашего Всепоэта. Он, как и вы, смягчился и примирился в зрелые годы.

— Ну, уж от таких параллелей воздержимся.

— Я же не по таланту вас сравниваю. Я говорю о том, что его довели и что в его зрелом смирении мне всё-таки видится компромисс с властью. То, что вы тоже стали терпимее, не сердитесь, всех жалеете,— это не от того, что вас несколько укатали? Я больше привык видеть вас бунтарём — против любого режима, в том числе и против демократической номенклатуры…

— Ну, в его примирении я никакого компромисса не вижу. Есть версия, довольно распространённая, что в 1826 году, во время беседы с царём, он отрёкся от прежних друзей и убеждений, сломался… Ничего подобного. Он сказал, что пошёл бы на Сенатскую со своими друзьями, которые были в заговоре,— но это не означает, что он принимал их взгляды. Кровь разделила бы их. Скажем, начни кто-то преследовать Новодворскую — я категорически возразил бы, но это не значит, что я с ней солидарен. В двадцать шестом году он зрелый мужчина, не фрондёр, у него даже есть какие-то иллюзии насчёт своего возможного участия в жизни государства… записку пишет о народном образовании, время тратит… Это потом всё оказалось никому не нужно, как и всегда интеллигент оказывается власти ни к чему. Попользовалась и выбросила шкурку. Но пути в революцию интеллигенту тоже нет. Бремя дара волей-неволей заставляет его беречь себя. И кровь ему претит.

А что касается меня… нет, если отвращение сменяется состраданием или лёгкой брезгливостью — это не возрастное. Это нормальный опыт, подсказывающий, что злоба неплодотворна. Попробуй что-нибудь сочинить в бешенстве.

— Вы не собираетесь выпускать почти законченную ещё до болезни картину «Свобода или смерть»?

— Думаю, что я и надорвался на этой картине, взвалив на себя всё — сценарий, режиссуру и главную роль. Материал меня сейчас не устраивает — получилось смешнее, чем я хотел. Это история о том, как интеллигент, диссидент, эмигрирует на Запад и оказывается там в рядах экстремистов, чуть ли не «Красных бригад». И гибнет, как Рудин. Сценарий, кажется, получился лучше фильма — не помню, кто из французов сказал, что литература, состоящая из наших замыслов, была бы подлинно великой литературой…

Кое-что я там угадал — вот это чувство ненужности, которое порождается свободой. Здесь героя донимал КГБ, из него делали стукача, он в конечном итоге и сломался,— точнее, надломился, но этого оказалось достаточно, чтобы себя возненавидеть. А там он вообще никому не нужен… Кажется, главная опасность свободы — невостребованность культуры, невостребованность мысли,— там всё-таки замечена верно. Хотя я и сейчас полагаю, что ненужным может себя чувствовать только тот, чья самооценка слишком зависит от государственного признания, от мнения коллег…

Актёрский опыт мне помог уже тем, что я понимаю, какие всё это хрупкие и часто случайные вещи. Ведь, называя артистов «сукиными детьми» в предыдущем фильме, я знал, что делаю. Сукины дети и есть. Дураки, трусы, сплетники, но при всём при том отмеченные Богом. Так вот, именно артист в конечном итоге начинает понимать, как иллюзорна востребованность. Весь цикл «Чтобы помнили» мы снимаем об этом: вчера ты кумир нации, а сегодня никто не заметит твоей смерти. Актёры очень хорошо знают эту грань между славой и полной ненужностью.

Так что если хочешь свободы — надо прежде всего привыкнуть к тому, что нужен по-настоящему ты можешь быть только себе и узкому кругу ближайших друзей. На внимание государства и поддержку общества рассчитывать нечего. Хотя, что говорить,— человек, отравленный наркотиком народной любви, гораздо труднее приходит к мысли о том, что это не главное.

Я, может быть, потому и не смог бы ничего сделать на Западе. Здесь я всё-таки слышу дыхание, ощущаю давление среды — чувствую, что вокруг не пустота. Эта среда меня может ненавидеть, может любить,— но я по крайней мере не зря всё это делаю.

— А отдыхаете вы где?

— Когда я только что встал на ноги, Ярмольник и Адабашьян отвезли нас с Ниной в китайский ресторан, чтобы я почувствовал себя живым и даже отчасти светским. С тех пор я очень полюбил такие места: во-первых, это экзотика, которую раньше в Москве никто и вообразить себе не мог. А здесь ты её пробуешь, она доступна, она — материальное напоминание о безграничности мира. И потом, сам я сейчас много ездить не могу. Я надеюсь, конечно, показать жене Рим, она давно мечтает,— но это дело будущего, пока я езжу главным образом под Москву. А поехать куда-то с друзьями и попробовать какого-нибудь невероятного трепанга — это такая замена путешествия, его модель. Так что странствия главным образом по мировой литературе, а два-три раза в год — по кулинарии.

Но отдых мне по-прежнему удаётся с трудом. Я и до болезни не мог дольше трёх минут бездельничать, «слушать тишину»… И теперь, встав на ноги, стараюсь всё время что-то делать. Хоть сочинять, даже если это никому не нужно. Ведь зачем-то меня здесь оставили?

— Лёня, вы не поверите, но оставили вас здесь ещё и потому, что нужен же нормальным людям хоть какой-нибудь здравомыслящий ориентир…

— Ну, это ты брось. Чушь какая.
Tags: iНОСТРАНЕЦ, интервью, тексты Быкова
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 0 comments