Алексей Евсеев (jewsejka) wrote in ru_bykov,
Алексей Евсеев
jewsejka
ru_bykov

Categories:

Дмитрий Быков // «Общая газета», 7 августа 1997 года

Стильны — как смерть

Последние годы вытолкнули наверх множество относительно молодых («в окрестности сорока») людей, которые быстро приобрели влияние в общественно-политической, экономической и артистической жизни страны: в правительстве Чубайс и Немцов, в Думе Явлинский и Гайдар, в банковском деле Ходорковский и Виноградов, в СМИ Сванидзе и Эрнст, в литературе Сорокин и Гандлевский. От того, что представляют собой они и их ровесники, в России зависит очень многое. Отсюда вопросы нашей анкеты:

Можно ли назвать эту генерацию «поколением»?

Что у этих людей общего и что отличает их от тех, кто моложе, и тех, кто старше?

В чем их достоинства и недостатки?

Соответствуют ли они задачам, которые предстоит решать России в XXI веке?

Жизнь моя сложилась так, что почти со всеми поколениями я уже успел перессориться. Виновата, видимо, моя принципиальная неспособность уживаться с любыми общностями — национальными, возрастными, этническими и пр. С личностями оно как-то комфортнее. Так что одиночки из поколения тридцатилетних — поэт и бард Михаил Щербаков, прозаик Виктор Пелевин, телережиссер и журналист Дмитрий Захаров — мне заведомо интереснее людей, олицетворяющих эту генерацию, при всем уважении к олицетворителям. Чтобы олицетворять, тоже надо что-то собою представлять.

И вместе с тем, пожалуй, наибольшую симпатию вызывают у меня люди чуть постарше — сорокалетние и даже пятидесятилетние, попавшие в интервал между Чубайсом и шестидесятниками. Я говорю о Миндадзе и Абдрашитове, Олеге Ковалове, Вл.Новикове и А.Мелихове,— называю кинематографистов и литераторов, поскольку в политике эта генерация как раз представлена меньше. Сейчас объясню, почему. Грань между поколениями, скажем, Эрнста и Ковалова, достаточно условна (чисто возрастного параметра не беру), но разница заключается в том, что любимые мною сорока- и пятидесятилетние формировались в года глухие и сравнительно безнадёжные, в начале семидесятых, и у них есть то, что Андрей Шемякин так горько назвал «опытом несуществования». То есть экзистенциальный опыт в химически чистом виде. Без установки на успех, с некоторым даже отвращением к успеху (которое так просто принять за зависть). С непременным стремлением докопаться до глубин, в том числе и до глубин собственной слабости и мерзости. В поэзии выразителем этих тенденций стал Чухонцев, в прозе — отчасти Маканин, в политике — превосходный знаток и переводчик французских экзистенциалистов Валерия Новодворская. Все, кто в силу ранней зрелости успел сформироваться в семидесятые, ставят корпоративные интересы выше личных, но этические нормы полагают выше корпоративных. Словом, долгое время пребывая в тылу врага, эти люди идеально подходят для того, чтобы с ними ходить в разведку. Хотя бы потому, что не очень дорожат жизнью обстоятельства сложились так, что им нечем было дорожить.

Вот с шестидесятниками я бы в разведку ходил очень избирательно. Некоторые из них, вынужденные долго «ячествовать», чтобы бороться с тотальным «мычеством» сталинизма, непременно закричали бы в тылу: «Эй, все ко мне! Я в разве-е-едке!». Какая тут разведка, ежели иной шестидесятник ничего не делает, если нет шанса на этом засветиться! Говорю это без всякого сарказма, с горечью, потому что именно к шестидесятникам я ближе всего по менталитету, я их нежно люблю и их отеческой помощи обязан большинством своих успехов. Просто эти люди не рождены для существования в подполье: они там гибли, как Шпаликов. А я так устроен, что всех в глубине души поверяю гипотетической экстремальной ситуацией.

Зато уж с восьмидесятниками я бы в разведку не пошёл тем более. Ни при каких обстоятельствах. И опять-таки не моё дурное к ним отношение виновато, но просто объективное признание некоторых данностей. В начале восьмидесятых, когда формировались молодые Эрнст, Парфёнов, Чубайс, Немцов, Тодоровский-мл., Ливнев, Андрей Васильев, Евгений Киселёв, Сергей Мостовщиков и другие стильные люди, установка на успех уже существовала. Более того: загнивающий маразм восьмидесятых — совсем не серая безнадёга семидесятых. Нонконформизм перестал быть главной добродетелью — было слишком очевидно, какие маргинальные биографии выковываются в результате этого нонконформизма, какими жалкими становятся дворники, сторожа и котельщики, как безобразны запои непризнанных гениев, как бесперспективна эмиграция, если ты не Солженицын… Короче, появилась вполне осознанная и оправданная цель: сосуществование. Ведь не с тоталитарным монстром сосуществуем, а с болотом! Я утверждаю, никому не выставляя моральных оценок, что и Эрнст, и Чубайс, и Немцов, и Васильев в случае продолжения застоя были бы людьми, как минимум, благополучными. На общественную борьбу они не ориентированы. Даже в случае военного переворота в России не могу себе представить Киселёва на баррикадах, при всей последовательности его демократических убеждений. И прецедент был. Вспомним поведение А.Любимова и А.Политковского в октябре 1993 года. Очень может быть, что со всех точек зрения, включая рациональную, они были глубоко правы. Но по-человечески их призыв лечь спать выглядел не слишком комильфо, вот что ты будешь делать. Неэстетичный был призыв. И хотя камни в них кидать тоже было неэстетично, но в общем генерация заявила ещё одну свою грань: не пойдёт она на баррикады. А вот главный редактор нескольких перестроенных и постперестроечных газет в зените своей славы сказал мне — без свидетелей и без софитов, что пойдёт обязательно, даже сознавая всю свою там неуместность. И с этим шестидесятником я не просто солидарен — я перед ним преклоняюсь, при всех наших гипотетических разногласиях.

Для шестидесятника и семидесятника (беру лучших представителей) главное всё-таки — сохранить лицо. В том-то все и дело, что при всём своём широко прокламированном эстетизме наши стильные люди никак не способны на подлинно красивый поступок: ну, пусть иногда бесполезный, пусть вредный иногда, пусть всегда опасный,— но красивый. Вроде роскошного жеста семидесятника Филатова, который примкнул к Губенко. Вроде роскошных жестов Лимонова, который ставит себе целью красивую гибель в революции или без оной. Вроде текстов и демонстраций Новодворской, эскапады которой уже тем хороши, что они расширяют границы дозволенного, заставляют общество быть терпимее. Ну не способны эти люди на красивый поступок,— так что и в эстетизм их мне не верится. За настоящий эстетизм надо жизнью платить, что и сделал Оскар Уайльд. А у Эрнста, Парфенова, Мостовщикова, Любимова или весьма одарённого Сорокина стильность как-то не идёт дальше композиции кадра, причёски, костюма… До чего хорош был ранний Парфёнов в «Портрете на фоне» — социально чуткий, острый, умный! Как выхолостился и залоснился он в последнее время, сделавшись «самым стильным ведущим отечественного ТВ»…

Упомянутые люди безопасны для любой системы. Пример? Пожалуйста. За нарушение общественной морали у нас кого только не преследовали — от газеты «Ещё» до вашего покорного слуги. Но ни Виктор Ерофеев, ни Олег Кулик, ни Владимир Сорокин ни разу ещё ни за что не пострадали — даром что сомнительных сцен и крепких выражений в их сочинениях многократно больше, чем во всей газете «Ещё». И, главное, стильней всё это. Изощрённой. Мерзее.

Тусовка — это тридцатилетние взяли как раз у предшествующих поколений. Это не что иное, как кухня: если не в чем больше реализоваться (в силу отсутствия аудитории, отсутствия таланта, отсутствия проката и пр.), можно реализоваться на маленьком пространстве. Но интеллигентская кухня подчёркнуто бедна. В найтклубе тоже пьют и тоже самовыражаются в узком кругу, а всё-таки это совсем иное дело. И если семидесятники сознательно считали себя маргиналами и на это ставили,— в этом действительно есть что-то поначалу от красивой гибели, пока не совсем сопьёшься, то уж восьмидесятники ударяются в другую крайность: они элита. Недемократичность семидесятников объясняется отнюдь не их презрением к народу (хотя бывало), а скорее обратным презрением народа к ним. Но уж восьмидесятники не просто презирают так называемых ordinary people — они их либо игнорируют, либо за людей не считают. Им можно подсунуть и такую слащавую фальшивку, как «Старые песни о главном», «Русский проект» или журнал «Столица».

Достойна восхищения эта интонация любви к массам, которая так и торчит из большинства сегодняшних «народных» проектов: вы ж наши милые! вы ж наши родные! мы ж вам сделаем! Это тем более умилительно, что очень богатые и успешные люди (в основном из благополучных, элитарных семей) откровенно снисходят к очень небогатым и безуспешным и абсолютно не знают ни их проблем, ни их сегодняшней жизни. Жизнь эта представляется им коллажом из советских фильмов их детства — от «Большой семьи» до «Дома, в котором я живу». Откуда им представлять ту чрезвычайно поумневшую, сложную, страдающую аудиторию, которой им предстоит управлять и которую они тщатся развлекать? В качестве политической жвачки они предлагают этим массам разговоры о стабилизации и сумасшедшую беготню курчавого вице-премьера, в качестве жвачки культурной — пародию на Большой Стиль, причём пародию идеально обратимую: такую, чтобы умный смеялся, а глупый умилялся. Это вообще характерная черта так называемого русского постмодернизма — его выдающаяся обратимость. Так обычно работают очень закомплексованные люди, боящиеся, что их осмеют. Можно всё это воспринимать всерьёз, а можно — как тотальную иронию. Вот поэтому так двойственна информация парфеновского исторического «Намедни». Вот поэтому любой текст Сорокина можно читать с хохотом, а можно — с ужасом.

Самое забавное, что неизбежное попадание восьмидесятников в объятия Большого Стиля тот же Сорокин исчерпывающе предсказал ещё в «Тридцатой любви Марины» (1984): там утончённая эстетка-лесбиянка-диссидентка, которую не могут удовлетворить ни диссидент, ни иностранец, ни авангардист,— испытывает бешеной силы оргазм в объятиях секретаря парткома. Сценарий Сорокина и Зельдовича «Москва» — признание в любви к жирной и самодовольной Москве — поставил точку в эволюции самого автора.

У этих людей нет идеологии, и слава Богу. Но у них есть претензия манипулировать другими и достигать вершин. У них много здорового самолюбия и бешеной энергии. Соответствовать интересам страны они могут лишь до тех пор, пока эти интересы не противоречат их собственным. Они талантливы, напористы, убедительны и зачастую победительны. Создать в искусстве что-то серьёзное большинству из них не дано, но они и не стремятся. В политике, думаю, они тоже не сделают ничего кардинального, ибо решать вечные российские вопросы они не рвутся и не умеют: их дело — загонять болезнь внутрь. От народа они далеки и разговаривать с ним не умеют. Никогда не отказываются от карьерного продвижения (и Эрнст, и Парфёнов, и Васильев с лёгкостью оставили творческую работу ради руководящей, хотя по-своему и не менее творческой). Способны служить всем властям, легко идущие на контакт с крупным капиталом, готовые к преуспеянию и, простите за галлицизм, умеющие его (то есть одеваются с истинным шиком, а не пробрынцаловски), они безусловно многого добьются в этой стране. Стране, думаю, будет от этого ни жарко, ни холодно. Они имеют о ней весьма приблизительное представление и почти никак с нею не соотносятся (как и нынешняя Москва, думаю я,— поэтому в нынешней Москве мне хуже, чем в Питере). Бороться за убеждения им не приходится. Я их хорошо понимаю и уважаю их способности. Мне эти люди не мешают. Любить их меня не заставит никто. В XXI веке, коль уж вопрос стоит так, помнить о них будут очень немногие. Но я никогда не лез в предсказатели.

Дмитрий Быков, 1967 г.р.
Tags: ОБЩАЯ ГАЗЕТА, тексты Быкова
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 0 comments