?

Log in

No account? Create an account
Дмитрий Львович Быков, писатель
"Хоть он и не сам ведет ЖЖ, но ведь кому-то поручил им заниматься?" (c)
Дмитрий Быков // «Общая газета», 7 августа 1997 года 
30th-Aug-2019 09:15 am
berlin
Стильны — как смерть

Последние годы вытолкнули наверх множество относительно молодых («в окрестности сорока») людей, которые быстро приобрели влияние в общественно-политической, экономической и артистической жизни страны: в правительстве Чубайс и Немцов, в Думе Явлинский и Гайдар, в банковском деле Ходорковский и Виноградов, в СМИ Сванидзе и Эрнст, в литературе Сорокин и Гандлевский. От того, что представляют собой они и их ровесники, в России зависит очень многое. Отсюда вопросы нашей анкеты:

Можно ли назвать эту генерацию «поколением»?

Что у этих людей общего и что отличает их от тех, кто моложе, и тех, кто старше?

В чем их достоинства и недостатки?

Соответствуют ли они задачам, которые предстоит решать России в XXI веке?

Жизнь моя сложилась так, что почти со всеми поколениями я уже успел перессориться. Виновата, видимо, моя принципиальная неспособность уживаться с любыми общностями — национальными, возрастными, этническими и пр. С личностями оно как-то комфортнее. Так что одиночки из поколения тридцатилетних — поэт и бард Михаил Щербаков, прозаик Виктор Пелевин, телережиссер и журналист Дмитрий Захаров — мне заведомо интереснее людей, олицетворяющих эту генерацию, при всем уважении к олицетворителям. Чтобы олицетворять, тоже надо что-то собою представлять.

И вместе с тем, пожалуй, наибольшую симпатию вызывают у меня люди чуть постарше — сорокалетние и даже пятидесятилетние, попавшие в интервал между Чубайсом и шестидесятниками. Я говорю о Миндадзе и Абдрашитове, Олеге Ковалове, Вл.Новикове и А.Мелихове,— называю кинематографистов и литераторов, поскольку в политике эта генерация как раз представлена меньше. Сейчас объясню, почему. Грань между поколениями, скажем, Эрнста и Ковалова, достаточно условна (чисто возрастного параметра не беру), но разница заключается в том, что любимые мною сорока- и пятидесятилетние формировались в года глухие и сравнительно безнадёжные, в начале семидесятых, и у них есть то, что Андрей Шемякин так горько назвал «опытом несуществования». То есть экзистенциальный опыт в химически чистом виде. Без установки на успех, с некоторым даже отвращением к успеху (которое так просто принять за зависть). С непременным стремлением докопаться до глубин, в том числе и до глубин собственной слабости и мерзости. В поэзии выразителем этих тенденций стал Чухонцев, в прозе — отчасти Маканин, в политике — превосходный знаток и переводчик французских экзистенциалистов Валерия Новодворская. Все, кто в силу ранней зрелости успел сформироваться в семидесятые, ставят корпоративные интересы выше личных, но этические нормы полагают выше корпоративных. Словом, долгое время пребывая в тылу врага, эти люди идеально подходят для того, чтобы с ними ходить в разведку. Хотя бы потому, что не очень дорожат жизнью обстоятельства сложились так, что им нечем было дорожить.

Вот с шестидесятниками я бы в разведку ходил очень избирательно. Некоторые из них, вынужденные долго «ячествовать», чтобы бороться с тотальным «мычеством» сталинизма, непременно закричали бы в тылу: «Эй, все ко мне! Я в разве-е-едке!». Какая тут разведка, ежели иной шестидесятник ничего не делает, если нет шанса на этом засветиться! Говорю это без всякого сарказма, с горечью, потому что именно к шестидесятникам я ближе всего по менталитету, я их нежно люблю и их отеческой помощи обязан большинством своих успехов. Просто эти люди не рождены для существования в подполье: они там гибли, как Шпаликов. А я так устроен, что всех в глубине души поверяю гипотетической экстремальной ситуацией.

Зато уж с восьмидесятниками я бы в разведку не пошёл тем более. Ни при каких обстоятельствах. И опять-таки не моё дурное к ним отношение виновато, но просто объективное признание некоторых данностей. В начале восьмидесятых, когда формировались молодые Эрнст, Парфёнов, Чубайс, Немцов, Тодоровский-мл., Ливнев, Андрей Васильев, Евгений Киселёв, Сергей Мостовщиков и другие стильные люди, установка на успех уже существовала. Более того: загнивающий маразм восьмидесятых — совсем не серая безнадёга семидесятых. Нонконформизм перестал быть главной добродетелью — было слишком очевидно, какие маргинальные биографии выковываются в результате этого нонконформизма, какими жалкими становятся дворники, сторожа и котельщики, как безобразны запои непризнанных гениев, как бесперспективна эмиграция, если ты не Солженицын… Короче, появилась вполне осознанная и оправданная цель: сосуществование. Ведь не с тоталитарным монстром сосуществуем, а с болотом! Я утверждаю, никому не выставляя моральных оценок, что и Эрнст, и Чубайс, и Немцов, и Васильев в случае продолжения застоя были бы людьми, как минимум, благополучными. На общественную борьбу они не ориентированы. Даже в случае военного переворота в России не могу себе представить Киселёва на баррикадах, при всей последовательности его демократических убеждений. И прецедент был. Вспомним поведение А.Любимова и А.Политковского в октябре 1993 года. Очень может быть, что со всех точек зрения, включая рациональную, они были глубоко правы. Но по-человечески их призыв лечь спать выглядел не слишком комильфо, вот что ты будешь делать. Неэстетичный был призыв. И хотя камни в них кидать тоже было неэстетично, но в общем генерация заявила ещё одну свою грань: не пойдёт она на баррикады. А вот главный редактор нескольких перестроенных и постперестроечных газет в зените своей славы сказал мне — без свидетелей и без софитов, что пойдёт обязательно, даже сознавая всю свою там неуместность. И с этим шестидесятником я не просто солидарен — я перед ним преклоняюсь, при всех наших гипотетических разногласиях.

Для шестидесятника и семидесятника (беру лучших представителей) главное всё-таки — сохранить лицо. В том-то все и дело, что при всём своём широко прокламированном эстетизме наши стильные люди никак не способны на подлинно красивый поступок: ну, пусть иногда бесполезный, пусть вредный иногда, пусть всегда опасный,— но красивый. Вроде роскошного жеста семидесятника Филатова, который примкнул к Губенко. Вроде роскошных жестов Лимонова, который ставит себе целью красивую гибель в революции или без оной. Вроде текстов и демонстраций Новодворской, эскапады которой уже тем хороши, что они расширяют границы дозволенного, заставляют общество быть терпимее. Ну не способны эти люди на красивый поступок,— так что и в эстетизм их мне не верится. За настоящий эстетизм надо жизнью платить, что и сделал Оскар Уайльд. А у Эрнста, Парфенова, Мостовщикова, Любимова или весьма одарённого Сорокина стильность как-то не идёт дальше композиции кадра, причёски, костюма… До чего хорош был ранний Парфёнов в «Портрете на фоне» — социально чуткий, острый, умный! Как выхолостился и залоснился он в последнее время, сделавшись «самым стильным ведущим отечественного ТВ»…

Упомянутые люди безопасны для любой системы. Пример? Пожалуйста. За нарушение общественной морали у нас кого только не преследовали — от газеты «Ещё» до вашего покорного слуги. Но ни Виктор Ерофеев, ни Олег Кулик, ни Владимир Сорокин ни разу ещё ни за что не пострадали — даром что сомнительных сцен и крепких выражений в их сочинениях многократно больше, чем во всей газете «Ещё». И, главное, стильней всё это. Изощрённой. Мерзее.

Тусовка — это тридцатилетние взяли как раз у предшествующих поколений. Это не что иное, как кухня: если не в чем больше реализоваться (в силу отсутствия аудитории, отсутствия таланта, отсутствия проката и пр.), можно реализоваться на маленьком пространстве. Но интеллигентская кухня подчёркнуто бедна. В найтклубе тоже пьют и тоже самовыражаются в узком кругу, а всё-таки это совсем иное дело. И если семидесятники сознательно считали себя маргиналами и на это ставили,— в этом действительно есть что-то поначалу от красивой гибели, пока не совсем сопьёшься, то уж восьмидесятники ударяются в другую крайность: они элита. Недемократичность семидесятников объясняется отнюдь не их презрением к народу (хотя бывало), а скорее обратным презрением народа к ним. Но уж восьмидесятники не просто презирают так называемых ordinary people — они их либо игнорируют, либо за людей не считают. Им можно подсунуть и такую слащавую фальшивку, как «Старые песни о главном», «Русский проект» или журнал «Столица».

Достойна восхищения эта интонация любви к массам, которая так и торчит из большинства сегодняшних «народных» проектов: вы ж наши милые! вы ж наши родные! мы ж вам сделаем! Это тем более умилительно, что очень богатые и успешные люди (в основном из благополучных, элитарных семей) откровенно снисходят к очень небогатым и безуспешным и абсолютно не знают ни их проблем, ни их сегодняшней жизни. Жизнь эта представляется им коллажом из советских фильмов их детства — от «Большой семьи» до «Дома, в котором я живу». Откуда им представлять ту чрезвычайно поумневшую, сложную, страдающую аудиторию, которой им предстоит управлять и которую они тщатся развлекать? В качестве политической жвачки они предлагают этим массам разговоры о стабилизации и сумасшедшую беготню курчавого вице-премьера, в качестве жвачки культурной — пародию на Большой Стиль, причём пародию идеально обратимую: такую, чтобы умный смеялся, а глупый умилялся. Это вообще характерная черта так называемого русского постмодернизма — его выдающаяся обратимость. Так обычно работают очень закомплексованные люди, боящиеся, что их осмеют. Можно всё это воспринимать всерьёз, а можно — как тотальную иронию. Вот поэтому так двойственна информация парфеновского исторического «Намедни». Вот поэтому любой текст Сорокина можно читать с хохотом, а можно — с ужасом.

Самое забавное, что неизбежное попадание восьмидесятников в объятия Большого Стиля тот же Сорокин исчерпывающе предсказал ещё в «Тридцатой любви Марины» (1984): там утончённая эстетка-лесбиянка-диссидентка, которую не могут удовлетворить ни диссидент, ни иностранец, ни авангардист,— испытывает бешеной силы оргазм в объятиях секретаря парткома. Сценарий Сорокина и Зельдовича «Москва» — признание в любви к жирной и самодовольной Москве — поставил точку в эволюции самого автора.

У этих людей нет идеологии, и слава Богу. Но у них есть претензия манипулировать другими и достигать вершин. У них много здорового самолюбия и бешеной энергии. Соответствовать интересам страны они могут лишь до тех пор, пока эти интересы не противоречат их собственным. Они талантливы, напористы, убедительны и зачастую победительны. Создать в искусстве что-то серьёзное большинству из них не дано, но они и не стремятся. В политике, думаю, они тоже не сделают ничего кардинального, ибо решать вечные российские вопросы они не рвутся и не умеют: их дело — загонять болезнь внутрь. От народа они далеки и разговаривать с ним не умеют. Никогда не отказываются от карьерного продвижения (и Эрнст, и Парфёнов, и Васильев с лёгкостью оставили творческую работу ради руководящей, хотя по-своему и не менее творческой). Способны служить всем властям, легко идущие на контакт с крупным капиталом, готовые к преуспеянию и, простите за галлицизм, умеющие его (то есть одеваются с истинным шиком, а не пробрынцаловски), они безусловно многого добьются в этой стране. Стране, думаю, будет от этого ни жарко, ни холодно. Они имеют о ней весьма приблизительное представление и почти никак с нею не соотносятся (как и нынешняя Москва, думаю я,— поэтому в нынешней Москве мне хуже, чем в Питере). Бороться за убеждения им не приходится. Я их хорошо понимаю и уважаю их способности. Мне эти люди не мешают. Любить их меня не заставит никто. В XXI веке, коль уж вопрос стоит так, помнить о них будут очень немногие. Но я никогда не лез в предсказатели.

Дмитрий Быков, 1967 г.р.
This page was loaded Oct 18th 2019, 11:31 pm GMT.