?

Log in

No account? Create an account
Дмитрий Львович Быков, писатель
"Хоть он и не сам ведет ЖЖ, но ведь кому-то поручил им заниматься?" (c)
Дмитрий Быков // «Новое время», 20 июня 1999 года 
31st-Aug-2019 12:28 am
berlin
Сервилат

Хроника одной писательской карьеры.

Когда-то Александр Терехов был приличным публицистом. Подчёркиваю: приличным, ибо восторгов по его поводу я никогда не разделял. Правда, чтобы заработать право иметь насчёт Терехова какое-нибудь суждение, мне пришлось в своё время дорасти до штатной должности и первой собственной книжки. Хорошо помню, как активисты «Апреля» был такой писательский союз, бурно поддерживавший перестройку, кидались на любого ровесника Терехова, выражавшего сомнение в его совершенствах. «Вы завидуете!»,— восклицал видный коллега, и завидовать было чему. После действительно точного рассказа об армии «Дурачок» и нескольких замечательных антиармейских материалов Терехов сделался звездой «Огонька» и главной надеждой молодой прозы.

Что тогда настораживало? Во-первых, бесконечные стилистические фиоритуры, откровенное самолюбование, высокопарности на грани безвкусицы. Во-вторых, герои Терехова говорили выдуманным и вымученным языком. Но главной была покровительственная, снисходительная интонация, с которой автор обращался к читателям: чувствовалось, что он изо всех сил хочет понравиться, создать иллюзию почти интимной доверительности, но вместе с тем непрерывно делает нам одолжение, учит, просвещает. Это нормальная традиция советской литературы, в которой положение писателя всегда двойственно: он, конечно, пророк, кумир народа, но он же и его слуга. И эта двойственность умильное заискивание в сочетании с учительностью отравляла большинство очерков Терехова, даже когда те были хороши. Плюс, конечно, стилистическая истерика, нагнетание синонимов, обильные экскурсы в свою частную жизнь, злоупотребление перечислительными конструкциями в подражание Трифонову и Петрушевской… Причём начинал отчётливо доминировать над материалом, место осмысления забивали эмоции. Тексты Терехова все меньше напоминали журналистику, не дотягивая при этом до прозы, и превращались в некий промежуточный жанр слишком претенциозный для очерка, слишком сиюминутный для литературы. Увы, и в этом Терехов был плоть от плоти советских сочинителей, поныне берущихся учительно рассуждать обо всём и ни о чём.

Дальнейшая эволюция этого последнего советского писателя была вполне в духе времени: сначала он напечатал в «Правде» статью «Памяти Сталина», чем вызвал бешеный вой былых покровителей. Те, кто когда-то упрекал ровесников Терехова в зависти, теперь наперебой каялись, что не раскусили его своевременно. В принципе публикацию в «Правде» можно было бы только приветствовать всякий нонконформизм хорош, пока не переходит границ пристойного,— но в тексте скандальной статьи, как и в прочих публикациях «зрелого Терехова», звучала такая тоска по Империи, что это становилось уже подозрительно. Впрочем, Терехов переживал банальный кризис жанра: роль Знаменитого Писателя, учителя масс, заканчивалась вместе с СССР, исчезала в тумане времён. А он к ней так приготовился, и амбиции его так усердно раздувались, что переход оказался мучительнее кессонной болезни. Как ни странно, Терехов эволюционировал синхронно с большинством советских писателей. Бондарев ведь тоже не родился красно-коричневым. Он, после «Берега» ходивший в прогрессистах, обиделся на кризис статуса. Как замечательно выразился один остроумный драматург: «Он уже вполне поверил, что стал Толстым. Даже разулся. А тут ему говорят: обувайтесь, вы не Толстой…»

На иронию не похоже

Обуваться не хотелось. Терехов пережил период некоторой растерянности, выразившейся в том, что с проповеднической публицистикой он временно завязал и перешёл в «Совершенно секретно», где стал зарабатывать уже чистой журналистикой, делая интервью в духе своего учителя Владимира Шахиджаняна. Было там и вполне уважительное интервью с Геннадием Зюгановым, где автор интенсивно поддакивал собеседнику. Я позволю себе процитировать некоторые вопросы:

«Какие у вас любимые киноартисты? Вы переживали инвалидность отца остро? Он был верующим? Тяжело жить вместе с родителями, детьми? Встаёте по будильнику? Вы были увлечены Андроповым? Как же мог Андропов выбрать в свои наследники Горбачёва? Когда впервые живьём вы увидели дорогого Михаила Сергеевича? Вы изучаете историю русских смутных времён: кем был бы Горбачёв в XVII веке? Припомните, пожалуйста, свой счастливый день. Вы знаете вопросы, на которые Ельцин не ответит в прямом эфире? Теперь, сейчас, сегодня, после тысяч убитых наших ребят, неслыханного унижения нашей армии и государства вы готовы сесть за один стол с Дудаевым, Басаевым? Как выдумаете, у Ельцина ещё много козырей в запасе перед выборами? Известно мнение, что Ельцин и его верное окружение, наподобие Коржакова, Барсукова, Грачева, «героев» приватизации, понимает, что выбор у них небогатый в случае вашей победы: или попытаться убежать, или продолжить игры в теннис, но уже во дворике Лефортовской тюрьмы… Вам противостоят не просто политики, а люди, владеющие большими личными состояниями… Крупные российские, хоть и анонимные, коммерческие структуры объявили, что готовы заплатить сколько угодно, чтобы не пустить вас в Кремль…»

Согласитесь, на иронию не похоже. Тогда что это, если не откровенная апологетика? Кстати, с чего бы вдруг Терехов, звезда перестроечного «Огонька», стал с такой иронией относиться к тем временам и их героям? Разве не перестройке и в конечном итоге не Горбачеву обязан он тем, что его антиармейские тексты пробились в печать и сделали ему имя? Если же он со временем изменил свои взгляды, на что есть право у всякого нормального человека, почему не покаялся публично? Откуда этот обличительный пафос закавычивание «героев» приватизации, стратегический подсчёт ельцинских предвыборных козырей в беседе с главным оппонентом Ельцина? То есть Терехов, разумеется, волен относиться к героям приватизации, как ему угодно; но не может же он не знать, с кем разговаривает?! Газету «Завтра», я думаю, он читает. «Из вас стараются сделать обезьяну, медведя, изучают бородавки на вашем лице — как вы себя чувствуете? Не сжимаются кулаки? Не подкатывает комок к горлу?» — чуть не со слезами спрашивает Терехов своего любимца, и в голосе его звенит праведное негодование: надо же, какие, а? Нажили миллионные состояния и играют в теннис! То, что газеты оппозиции давно пообещали по фонарю всем, кто Зюганова не любит и обижает, нашему автору наверняка было известно. Но помнить об этом он не хотел. Или помнил слишком хорошо.

Сдаётся мне, существенную роль в этом «красном смещении» сыграл тот факт, что вся тереховская проза, написанная им после «апрелевских» публикаций, вызывала у демократической критики разочарование, да и роман «Крысобой» квазизлободневный, неряшливый и невнятный успеха не имел. Прочесть это претенциозное сочинение до конца было почти подвигом, самолюбование протагониста не знало границ, а слишком прямые и безвкусные аналогии крыс то с номенклатурой, то с демократами, то с демократической номенклатурой — вообще заставляли усомниться: тот ли это Терехов, который писал такие хорошие «Мемуары срочной службы»? Вообще опасная это вещь начинать с разоблачения армии. Юрий Поляков, опубликовав «Сто дней до приказа», кончил как образцовый конъюнктурщик, соавтор «Ворошиловского стрелка». Олег Павлов никак не может забыть своей степной караульной службы и всё чаще впадает в мессианство, полагая себя не менее чем опять-таки Толстым. Павлов и Терехов вообще чем-то сходны: обоим присущи стилистические провалы, откровенная безвкусица, учительность, надрывный пафос, склонность к публицистике и публицистичности, полное отсутствие чувства юмора и при этом крайнее однообразие. Видимо, когда человека слишком сильно бьют в армии, у него волей-неволей в знак протеста, что ли, вырабатывается завышенная самооценка. Правда, Терехов во время службы печатал вполне правоверные армейские материалы в журнале «Советский воин», кое-что мне посчастливилось читать в библиотеке нашей части, но кто из нас без греха?..

«Из-за свадебных спин»

Тоска по Империи и сильной руке, однако, привела Терехова не в красно-коричневый, а в более розовый лагерь к крепким хозяйственникам и непотопляемым чиновникам. Сегодня он редактирует газету «Настоящее» (в прошлом «Настоящее время»), выходящую в двух вариантах. Один для всех, другой для счастливых обитателей Западного округа. Ибо Терехов является пресс-секретарём его префекта А.Брячихина. Только что он опубликовал брячихинскую автобиографию в своей литературной записи (московские чиновники подражают своему мэру рабски и во всем: пишут автобиографии, носят кепки, играют в футбол, сажают деревья и любят советскую песню). Само название газеты «Настоящее» предполагает наличие некоего определяемого слова, и в этом трогательная уязвимость издания. Не знаю насчёт других определяемых, но настоящего лизоблюдства, причём самого рептильного толка, здесь действительно в избытке — особенно в материалах, которыми насыщены номера для жителей Западного округа. Здесь и карикатуры на злостного налогонеплательщика Гайдара, и статьи о том, как его не любит народ, и Березовский в образе «напёрсточника» в общем, вся парадигма патриотической прессы, но особого восхищения заслуживают статьи самого Терехова о родном Юрии Михайловиче. Пусть читатель простит меня за обширные выписки, но кто же читает «Настоящее»? А знать это, по-моему, должны все.

Терехов описывает субботник на Поклонной горе.

«Ждали мэра Лужкова — его ждали грабли, разложенные на газоне, лопаты с новыми черенками, мешки, железные ведра и пластмассовые лейки, поливальная машина, носилки с топором, выкопанные ямы для посадки деревьев и сами деревья липы, уже большие, пятилетние, с набухшими ждущими малиновыми почками, готовые встать на месте погибших деревьев и расти, радуясь весне и Красной горке времени свадеб, последним каплям свободной поры перед тяжким земледельческим трудом».

После этого тяжеловесного и путаного вступления, выдержанного в лучших традициях советского отчёта о великом почине, начинается совершенно уже ничем не сдерживаемый поток восторгов:

«Оттуда, снизу дороги, зашагали свадьбы, шеренгами, толпами, клубясь вокруг белых сверкающих платьев небесных созданий, освещённых красными лицами женихов (?!— Д. Б.). И вся земля была им как зелёная поляна.

Приехал префект Брячихин, вице-мэр Шанцев, вице-премьеры Никольский, Толкачёв, члены правительства обнимались, как после долгой разлуки… И вот из-за свадебных спин (!!— Д.Б.) покатила вереница автомобилей Лужкова, и тотчас ветер сдул с торгового стола и бросил под колёса машин стаю белых салфеток (экий услужливый ветер! Но с каких это пор Лужкова возят в веренице автомобилей? Он сборный?— Д.Б.).

Лужков поздоровался, скинул на руки охране куртку и налегке, поправив кепку, начал сажать липу, сдавленный со всех сторон товарищами и зеваками. Женихи пытались приподнять невест, вставали на цыпочки прохожие, давилось телевидение (чем давилось? Впрочем, Терехов в стилистическом пылу пускал и не такие пузыри — Д.Б.). Мэр восклицал: «Маловато земли!», и подтаскивали землю волоком, на мешковине, как тяжелораненого, ничего не видно, только тряслись ветки липы над головами.

Готово! пристукивал лопатой Юрий Михайлович и объявлял: Следующая! По пути рассказывал горожанам: — Я в этом году много кустарников высадил и плодовых. У меня же пасека.

Оставшиеся липы сажали с молодожёнами: жених копал, невеста поливала. (О, куда бежать от фрейдистских ассоциаций?!— Д.Б.). Посадив липу, Лужков объявлял тост: За плодородие молодой семьи! Народ восторженно подхватывал. (…) А липы остались расти одни. Им всё равно, что за власть, кто во власти, кто их сажал и когда. Что с липы взять? Дерево оно и есть дерево».


То есть всякий, кто не дерево, должен благодарить и чтить Юрия Михайловича. Который, слава Богу, нас хотя пока и не сажает, но исправно поливает и окучивает. Посадка лип в его исполнении превращается в некое ритуальное действо, языческий триумф торжества жизни и плодородия. Сама природа покорна ему: ветер кидается салфетками, земля подтаскивает, дерево растёт, народ размножается. Залогом этого размножения выглядит именно благословение Лужкова, без которого и жених не вскопает, и невеста не польёт.

«Чисто Пётр Первый! В предыдущем номере, кстати, Лужков рушил дома, предназначенные под снос. Он являлся не в веренице машин, но в бульдозере, в клубах пыли, как в огненном кусте. В толпе кричали: «Чисто Пётр Первый!»»

Экая, однако, просвещённая толпа; интересно, он с собой её возит или она сама собирает, вооружаясь историческими ассоциациями?

Всё это, конечно, особенно тревожно в связи с настоящим и совершенно беззастенчивым культом лужковской личности, который насаждается во множестве ручных изданий. Захлёб не знает меры, вскоре скептический отзыв об Аните Цой, жене лужковского советника и звезде без единого шлягера, станет равносилен государственной измене; человек, который ТАК идёт во власть и ТАК пресекает любую критику, явно не сможет долго обходиться без образа врага и обречён на то, чтобы навязывать стране свои вкусы. Вкусы эти известны благодаря концертам в ГЦКЗ «Россия» — Лещенко, Винокур, Кобзон, Бабкина, Крутой… Но не о Лужкове как таковом сейчас речь. Речь о том, что журналист, начинавший, повторяю, вполне прилично, скатился до самого неприличного, непристойного сервилизма. Тоска по сильной руке обернулась прямой зависимостью от властной руки дающего, любовь к Империи выродилась в прямую и беззастенчивую лесть, а былая независимость эволюционировала в прямое совмещение журналистики с пресс-секретарской должностью. Терехов записывает и тиражирует банальнейшие беседы Брячихина, например, с бывшим комсомольским пастырем о том, что не всё у нас было плохо. Терехов выдаёт фразочки типа «Народ ликующе подхватывает». Выпускник журфака, испытавший дефицит самоуважения в связи с исчезновением ниши Великого Советского Писателя, восполняет себе этот дефицит государственной должностью и экстазом подхалимского служения. Толстым (в смысле фамилии) он уже не будет. Но слугой под самым седалищем, как называли это Стругацкие, уже стал.

Никто не запрещает Терехову любить Лужкова. Но бывает любовь приличная и неприличная. Так лизать покровителя и работодателя… Символичен этот путь: сперва уважал Зюганова, теперь прыгнул под Лужкова… Что ж поделать, если демократия скомпрометирована бездарными и вороватыми людьми? «Апрель» ведь тоже был сервилен по своей сущности и очень активно подлизывал власть, благо половина его членов имела такой опыт и в советские времена. Не Искандер и не Окуджава определяли в конечном итоге лицо этой организации, а те, кто при советской власти бедствовал очень мало и писал очень плохо…

Так что всё законно. Одного жалко: писателя Терехова больше никогда не будет. Человек, до такой степени не обладающий тактом, вкусом и элементарными понятиями о профессиональной чести, уже никогда ничего не напишет, кроме вот такого настоящего. Впрочем, всякому по вере его.
Comments 
30th-Aug-2019 11:47 pm (UTC)
Набрёл на фрагменты книги Терехова «Немцы»...
Хм, интересно, что Киселёв лет через десять напишет.
This page was loaded Oct 18th 2019, 11:46 pm GMT.