?

Log in

No account? Create an account
Дмитрий Львович Быков, писатель
"Хоть он и не сам ведет ЖЖ, но ведь кому-то поручил им заниматься?" (c)
Дмитрий Быков // «Вечерний клуб», 17 ноября 2000 года 
31st-Aug-2019 10:38 am
berlin
Поэзия с Малайзией

Короче, снарядили меня в Малайзию на фестиваль поэтов. Жена перевела на английский штук пять моих самых коротких сочинений (прочитав их в виде англоязычных верлибров, я поразился собственному лексическому богатству — половина слов и часть мыслей были мне совершенно незнакомы. Великая вещь язык!). Я сфотографировался на буклет и купил летний костюм. Но, затянутый водоворотом бурной московской жизни, я не поехал ни в какую Малайзию. «Да ты же обещал нам написать про фестиваль!» — воскликнул человек, отправлявший меня в Куала-Лумпур. Дорогие друзья, я вам и так напишу. Что я, на фестивалях поэзии не был?

Это вообще довольно интересная тема — фестиваль поэзии. Его проводят к какой-нибудь дате или просто так, но всегда с единственной целью: напомнить, что поэзия есть и что сильные мира сего ещё обращают на неё внимание. С древнейших, родоплеменных шаманских времён осталось у людей убеждение, что поэзия — необходимая составляющая жизни нации, признак её душевного здоровья. Был один такой на всё племя, трясся и кричал что-то у костра в рифму, после этого иногда кончался дождь, а иногда убивался мамонт,— в общем, священное такое было занятие. «Солнце останавливали словом, словом разрушали города»,— жаловался поэт, которому никак не удавалось проделать ничего подобного в новые времена. Ну вот, а потом человечество поумнело, однако от существенного предрассудка — насчёт великой и возвышенный роли поэта — так избавиться и не смогло. Поэтов прикармливали, приручали и растаптывали слонами, что, в сущности, одно и то же с точки зрения оценки властями их места в истории. Перестали замечать их только недавно, в последнее время, но по старинке полагают, что уделять им какое-то внимание надо — не то боги или духи разгневаются, дожди начнутся и мамонты перестанут ловиться. Поэтам выделили своеобразную резервацию, вот они и ездят на свои фестивали. Только в России они ещё иногда выглядят пророками — остальной мир уже знает, что это экзотические и безобидные, в общем, существа, которых лучше не обижать. Не только из суеверия, но и просто из милосердия.

Среднеевропейский или среднеамериканский поэт, завсегдатай фестивалей, очень хорошо понимает своё место. Он понимает, что его держат для заполнения ниши, скорее для развлечения, чем для пользы. Как индеец, загнанный в резервацию, все ещё хорохорится, нацепляет какие-то перья, раскрашивает лицо и издаёт боевые крики (а на самом деле давно спился и раболепствует перед бледнолицыми), так и современный поэт, практически во всем мире, безвредно и бессмысленно выделывается, оправдывая звание Не Такого, Как Все. На многочисленных фестивалях поэзии и конгрессах Пен-центра навидался я этих поэтов по самое не могу. Бывал и в гостях у них. Они очень благополучные люди, выпускают мизерными тиражами отлично изданные книги, чаще всего снабжённые собственными фотографиями. Стихи их аморфны, бесконечны, созерцательны (они это называют «медитативны»): типа сижу я у озера, гляжу на озеро… по нему плывёт одинокая гагара… она кричит о хрупкости мира, а где-то в Африке пухнут дети. Всё. И таким манером страниц на сто. Такой безвредный и безобидный социальный протест, пожалуй что и полезный во всяком обществе: типа не совсем мы заелись, что-то ещё соображаем!

Живёт такой автор в собственном домике, часто со стеклянной крышей. Помню, как прекрасный российский поэт, переведя стихи одного такого американского строкогона и пожив у него за это пару недель, выступал у нас на журфаке и представлял американского гостя. Гость светло, несколько идиотически улыбался выцветшими голубыми глазёнками — он был довольно холеный, хорошо кормленый, загорелый, в обязательном шейном платочке (Вознесенский их всех научил, что ли?), и такая детская любовь к миру светилась во всём его облике, что стыдно было предъявлять к нему какие-то претензии. Прекрасный российский поэт читал свои переводы, в которых отчётливо читалось невыносимое, из последних сил желание хоть как-то спасти эти безнадёжные километровые вирши, хоть внутренние рифмы в них расставить, что ли… Что-то там про бобров, они все пишут про бобров. Про права бобров. Что вот плывёт бобёр, усы его как веера, лапы его как винт у парохода, уши его как локаторы, и он плывёт по чистой реке, и в нём одном вся правда мира, а я сижу и смотрю на бобра и думаю о бомбах, рвущих мир в клочья… Пытаясь спасти впечатление и слыша глумливое хихиканье, прекрасный российский поэт в отчаянье выкрикнул:

— А дома у Билла стеклянный потолок! Вы представляете — стеклянный! Он сам его выложил из толстого стекла и теперь видит, как на него опускаются снежинки… или дождинки…

Бить-колотить, подумалось мне тогда! Я тоже, тоже хочу быть американским поэтом, хочу бороться за права бобров, хочу стеклянный потолок! Но у российской поэзии и лично у меня были в тот момент более насущные задачи, нежели защита бобров и строительство потолков, и оттого следующие десять лет я занимался менее усладительными вещами…

Скучное существо этот американский или европейский поэт! Он не меняется годами. Жизнь его проходит в поездках по фестивалям и конгрессам, на которых он борется, как правило, за такие вещи, которые не могут практически ни у кого вызвать сколько-нибудь серьёзных возражений. За упомянутых голодных детей, например, или за животных, или за права утесняемых меньшинств. За Чечню вот немножко поборолись на последнем, московско-петербургском конгрессе Пена. Ни хрена не понимая в чеченской ситуации, приняли обращение, ещё и стишков почитали на эту тему: типа мы все имеем право дышать и улыбаться. Им кажется, что чеченские бандформирования хотят только дышать и улыбаться, а жестокие федералы лишают их этого права.

У нас для поездок по фестивалям существуют специальные люди, большинство из них — как Парщиков, Кутик и Месяц — давно осели за границей и живут там, застыв в том самом состоянии и на том уровне, с какими уезжали. Нудные, но нужные люди: могут при случае за рубеж пригласить на халяву, повыступать на дискуссии на тему «Что может поэзия» или «Почему я пишу».

Поэтические фестивали бывают разных видов: иногда сотню поэтов сажают в поезд, и они галопом по Европам едут, проводя в каждом городе сутки и все впечатления занося в путевой дневник. Иногда их катают на корабле. Бывает, что возят в джунгли. Лично я считаю, что идеальным фестивалем поэтов был бы большой их съезд где-нибудь в Таиланде, и чтобы девушки бесплатные (девушки стимулируют поэтов), и бухла сколько хочешь, но чтобы по утрам запирали в номере — хочешь не хочешь, а будешь что-нибудь писать… Однако это всё мечты. В Малайзии наверняка было бы официальнее, скучнее и предсказуемее.

Жалко, конечно, что не повидал я Малайзию. Но ничего, всё впереди.


Дмитрий Быков

* * *

И вот американские стихи.

Друг издает студенческий журнал —
Совместный: предпоследняя надежда
Не прогореть. Печатает поэзы
И размышления о мире в мире.
Студентка (фотографии не видел,
Но представляю: волосы до плеч
Немытые, щербатая улыбка,
Приятное открытое лицо,
Бахромчатые джинсы — и босая)
Прислала некий текст. Перевожу.

Естественно, верлибр: перечисленья
Всего, на чем задерживался взгляд
Восторженный: что вижу, то пою.
Безмерная, щенячья радость жизни,
Захлеб номинативный: пляж, песком
Присыпанные доски, мотороллер
Любимого, банановый напиток —
С подробнейшею сноской, что такое
Банановый напиток; благодарен
За то, что хлеб иль, скажем, сигарета —
Пока без примечаний. В разны годы
Я это слышал! «Я бреду одна
По берегу и слышу крики чаек.
А утром солнце будит сонный дом,
Заглядывая в радужные окна.
Сойду во двор — цветы блестят росою.
Тогда я понимаю: мир во мне!»

Где хочешь оборви — иль продолжай
До бесконечности: какая бездна
Вещей еще не названа! Салат
Из крабов; сами крабы под водой,
Еще не знающие о салате;
Соломенная шляпа, полосатый
Купальник и раздвинутый шезлонг…
Помилуйте! Я тоже так умею!

И — как кипит завистливая желчь!—
Все это на компьютере; с бумагой
Опять же ноу проблем, и в печать
Подписано не глядя (верный способ
Поехать в гости к автору)! Меж тем
Мои друзья сидят по коммуналкам
И пишут гениальные стихи
В конторских книгах! А потом стучат
Угрюмо на раздолбанных машинках,
И пьют кефир, и курят «Беломор»,
И этим самым получают право
Писать об ужасе существованья
И о трагизме экзистенциальном!

Да что они там знают, эти дети,
Сосущие банановый напиток!
Когда бы грек увидел наши игры!
Да, жалок тот, в ком совесть нечиста,
Кто говорит цитатами, боясь
Разговориться о себе самом,
Привыкши прятать свой дрожащий ужас
За черною иронией, которой
Не будешь сыт! Что знают эти там,
Где продается в каждом магазине
Загадочный для русского предмет:
Футляр для установки для подачи
Какао непосредственно в постель
С переключателем температуры!

Но может быть… О страшная догадка!
Быть может, только там они и знают
О жизни? Не о сломанном бачке,
Не о метро — последнем, что еще
Напоминает автору о шпротах,—
О нет: о бытии как таковом!
Как рассудить? Быть может, там видней,
Что, боже мой, трагедия не в давке,
Не в недостатке хлеба и жилья,
Но в том, что каждый миг невозвратим,
Что жизнь кратка, что тайная преграда
Нам не дает излиться до конца?
А все, что пишем мы на эти темы,
Безвыходно пропахло колбасой —
Столь чаемой, что чуть не матерьяльной?!

А нам нельзя верлибром — потому,
Что эмпиричны наши эмпиреи.
Неразбериху, хаос, кутерьму
Мы втискиваем в ямбы и хореи.
Последнее, что нам еще дано
Иллюзией законченности четкой,—
Размер и рифма. Забрано окно
Строфою — кристаллической решеткой.
Зарифмовать и распихать бардак
По клеткам ученических тетрадок —
Единственное средство кое-как
В порядок привести миропорядок
И прозревать восход (или исход)
В бездонной тьме языческой, в которой
Четверостишье держит небосвод
Последней нерасшатанной опорой.

1991 год
This page was loaded Oct 18th 2019, 11:16 pm GMT.