Дмитрий Быков // «Вечерний клуб», 14 июля 2000 года
Премия и ЯВ конце семидесятых очень была популярна пьеса Александра Гельмана «Премия» («Заседание парткома») — научно-фантастическая мелодрама о том, как бригада отказывается от премии, потому что недовольна собственной работой. Фэнтези Гельмана широко обсуждалась в трудовых коллективах и вызывала дружное, здоровое веселье.
С тех пор отказ от премии стал довольно модным мероприятием, сохраняющим, однако, оттенок скандала. Доброй традицией стало отказываться от премии «Антибукер» (или не присуждать её). Александр Солженицын отказался от ордена. От Государственной премии, правда, не отказывался ещё никто, но баталии вокруг неё не стихают: кто бы премию ни получил, хор обозревателей, наблюдателей и просто тусовщиков кричит, что дали не тому. Так и в этот раз.
А целая когорта писателей-патриотов написала президенту даже специальное письмо — что, мол, не тем даёте. Писатели истинно патриотического, государственнического направления сидят без «Государыни» (как называют деятели искусства почётный приз между собою) вот уже который год. Одно утешение — что их Солженицын время от времени награждает. Премии же дают по большей части сомнительным с точки зрения идеологии литераторам и кинематографистам, тогда как у нас есть и «Ворошиловский стрелок», и романы Личутина, и бухтины неутомимо бухтящего Белова… А наш Дмитрий Балашов с его циклом исторических хроник? Что его читать невозможно, как и Личутина,— это дело двадцать пятое: зато какой масштаб!
Элитные критики, по тону давно догнавшие и перегнавшие своих коллег из квасного лагеря, презрительно кривятся по поводу Маканина и особенно Михалкова. Всех, казалось бы, должен был устроить Заходер (этот-то Винни-Пух всея Руси что вам сделал?), но «Винни-Пух» и «Алиса» пересказаны Заходером в незапамятные времена, а сегодня он более известен как язвительный взрослый поэт и мемуарист: имеет ли смысл награждать с таким запозданием?
В общем, всем государственным в России традиционно недовольны, и Госпремия не составляет исключения. Пожалуй, сходятся все только на «Старой квартире», выходившей на РТР и производившейся в АТВ. Как человек, вхожий в АТВ и даже там иногда работающий, я по этическим соображениям не имею права хвалить этот цикл, а ругать его мне не за что. Одно могу сказать: покойный Григорий Гурвич вместе со всем коллективом АТВ сумели создать замечательную летопись не партийной и не политической, а именно народной жизни. Что было почти невозможно, однако удалось. Найдена была такая интонация. Эту Госпремию присудить имело смысл хотя бы потому, что «Старая квартира» в полном смысле слова может быть названа государственным делом: народу попытались вернуть самоидентификацию, внушить, что жизнь советского человека была не напрасной. Насчёт остальных «Государынь» разделяю, честно говоря, чувство большинства обозревателей: похоже, при их вручении главным побудительным мотивом остаётся выслуга лет.
Ведь ясно же, что Государственную премию никогда не вручат человеку младше сорока. Не заслужил. Её у нас вообще, по-моему, дают как некую компенсацию от государства за всё, что человек от этого государства претерпел,— и в этом смысле она уж подлинно государственная. Дожил — получи! Когда премия эта ещё называлась Сталинской, было по крайней мере ясно, за что дают: давали за хорошо исполненные тексты и спектакли, выдержанные не только в конкретной тональности, но и в конкретной стилистике добротного большого стиля, сталинского ампира (или, как нынче шутят, вампира). «Сталинки» вручались за талантливо и с должным рвением исполненный социальный заказ, за монументальную пропаганду, за широкие исторические полотна, масштабные киноленты и изображение действительности в её революционном развитии с высокой долей исторического оптимизма. Можно было понять, кто и за что получал Госпремии при Хрущёве, во времена относительной передышки. Но уже при застое государство сделалось настолько безлико, что премия получила единственный смысл: её стали давать именно выдержавшим. Прошедшим через положенное число публичных порок и сохранившим остатки лояльности. Так получила свои Госпремии когорта шестидесятников, когорта писателей-патриотов, несколько кинематографистов-либералов (если новаторство их не переходило пределов дозволенного)… В общем, качество текста уже принципиальной роли не играло. Равно как и качество фильма.
Государство сегодняшнего образца не сделало ни одного из тех выборов, перед которым стояло десять лет назад. Мы не Европа и не Азия, не тирания и не демократия, не Восток и не Запад, и наша национальная идея имеет росту метр семьдесят, весу около семидесяти, зовут её Владимир Владимирович Путин, и это всё, что про неё можно сказать. Конечно, мы вроде как укрепляем государство, но с какой тогда стати награждается фильм Никиты Михалкова — откровенный фарс на эту тему? Мы вроде как гордимся своими лучшими авторами, но почему тогда мы награждаем Владимира Маканина за самое спорное и неровное его произведение? Вывод напрашивается один: государство по-прежнему ценит масштаб. Давать Госпремию за повесть или за скромное, камерное кино как-то несолидно. А вот Маканин написал роман, да ещё и реалистический. Давайте дадим ему — не Пелевину же давать! А Михалков снял фильм на сорок миллионов, из них тридцать чужих, а десять наших. Давайте и ему дадим. За размах.
Вообще, когда некто ругает толстый журнал за то, что он печатает не то, или премию — за то, что её дали не тому, всегда закрадывается подозрение. Нет ли за всем этим критическим скепсисом обычной обиды: почему не меня, почему не мне? Хочу отвести это обвинение: я бы Госпремии не желал. И не только потому, что тут же окрысятся коллеги («Как, брать у ЭТОГО государства?!»). Из одного нонконформизма взял бы. У нас ведь сейчас так комильфо быть в оппозиции к кровавому режиму, при котором, однако, каждый вякает что хочет! Нет, премии этой я не взял бы по совершенно другой причине. Я не очень понимаю, какое государство мне собирается её вручать. Пушкинская премия — это да, это понятно. Вручается за развитие русского литературного языка и поиск новых форм. Новелла Матвеева её получила — мой учитель и кумир, значит, и мне было бы взять не зазорно. С премией имени Окуджавы — всё ещё понятнее: авторская песня, честь, достоинство. Песни, по моим наблюдениям, плохими людьми вообще не пишутся, не получается у них. Александр Городницкий и Юлий Ким получили эти премии — всё понятно. Но государство — это не Пушкин и не Окуджава. И я отнюдь не уверен, что хочу служить какому бы то ни было государству. Особенно такому, которое по-прежнему верит главным образом в магию больших цифр: в число страниц, в смету кинофильма… И только в количество своих жертв почему-то не верит, всячески это количество игнорируя.
Мне вообще кажется, что премия имеет какой-то смысл, только будучи профессиональной, то есть присуждаемой коллегами. В противном случае возникает ощущение, что художник обязан выслуживаться перед какой-то внеэстетической категорией, награждаться по какому-то параметру, не имеющему отношения к его ремеслу. Да и вообще — не клеймо ли это сегодня, гордое звание «лауреата Государственной премии России»? Давайте сначала определимся, кто больше способствует укреплению нашей Родины: сильный государственник, кондовый патриот, квасной коммунист, либеральный демократ, весёлый постмодернист, беззаботный пофигист? Я, например, не уверен, что Россия может существовать как либеральная демократия. Мне она отчего-то кажется сильной и действенной только в авторитарном своём варианте. И логика истории как будто подтверждает этот печальный вывод. А раз так, то ни я, ни большинство моих ровесников с таким государством не совместимы. Это не значит, что патриот — по определению плохой художник. Напротив, в прозе и кинематографе патриотов кипят вселенские страсти и движутся масштабные личности. Но тогда Государственная премия России должна быть именно идеологической. А награда, присуждаемая по количественным параметрам, рискует превратиться в посмешище.
Впрочем, один вариант для спасения престижа Госпремии у меня есть. Что-то вроде референдума. Это дорого, но уж тогда премия будет подлинно государственной, то есть народной. Хватит противопоставлять народ и государство — пора их объединить. Уверен, что тогда одну из премий получил бы телесериал «Любовь и тайны Сансет-бич». Другую — Александра Маринина. Третью — «Менты». Четвертую — телепрограмма «Моя семья», от которой меня так воротит. Пятую — группа «Любэ» с песней «Комбат». Такая премия имела бы смысл по крайней мере как зеркало народных пристрастий и прекрасно примирила бы славянофилов и западников: её получили бы читабельные и смотрибельные произведения, добротный кич, помогающий народу выносить свою жизнь как она есть.
А есть ли на свете более государственная задача?
С тех пор отказ от премии стал довольно модным мероприятием, сохраняющим, однако, оттенок скандала. Доброй традицией стало отказываться от премии «Антибукер» (или не присуждать её). Александр Солженицын отказался от ордена. От Государственной премии, правда, не отказывался ещё никто, но баталии вокруг неё не стихают: кто бы премию ни получил, хор обозревателей, наблюдателей и просто тусовщиков кричит, что дали не тому. Так и в этот раз.
А целая когорта писателей-патриотов написала президенту даже специальное письмо — что, мол, не тем даёте. Писатели истинно патриотического, государственнического направления сидят без «Государыни» (как называют деятели искусства почётный приз между собою) вот уже который год. Одно утешение — что их Солженицын время от времени награждает. Премии же дают по большей части сомнительным с точки зрения идеологии литераторам и кинематографистам, тогда как у нас есть и «Ворошиловский стрелок», и романы Личутина, и бухтины неутомимо бухтящего Белова… А наш Дмитрий Балашов с его циклом исторических хроник? Что его читать невозможно, как и Личутина,— это дело двадцать пятое: зато какой масштаб!
Элитные критики, по тону давно догнавшие и перегнавшие своих коллег из квасного лагеря, презрительно кривятся по поводу Маканина и особенно Михалкова. Всех, казалось бы, должен был устроить Заходер (этот-то Винни-Пух всея Руси что вам сделал?), но «Винни-Пух» и «Алиса» пересказаны Заходером в незапамятные времена, а сегодня он более известен как язвительный взрослый поэт и мемуарист: имеет ли смысл награждать с таким запозданием?
В общем, всем государственным в России традиционно недовольны, и Госпремия не составляет исключения. Пожалуй, сходятся все только на «Старой квартире», выходившей на РТР и производившейся в АТВ. Как человек, вхожий в АТВ и даже там иногда работающий, я по этическим соображениям не имею права хвалить этот цикл, а ругать его мне не за что. Одно могу сказать: покойный Григорий Гурвич вместе со всем коллективом АТВ сумели создать замечательную летопись не партийной и не политической, а именно народной жизни. Что было почти невозможно, однако удалось. Найдена была такая интонация. Эту Госпремию присудить имело смысл хотя бы потому, что «Старая квартира» в полном смысле слова может быть названа государственным делом: народу попытались вернуть самоидентификацию, внушить, что жизнь советского человека была не напрасной. Насчёт остальных «Государынь» разделяю, честно говоря, чувство большинства обозревателей: похоже, при их вручении главным побудительным мотивом остаётся выслуга лет.
Ведь ясно же, что Государственную премию никогда не вручат человеку младше сорока. Не заслужил. Её у нас вообще, по-моему, дают как некую компенсацию от государства за всё, что человек от этого государства претерпел,— и в этом смысле она уж подлинно государственная. Дожил — получи! Когда премия эта ещё называлась Сталинской, было по крайней мере ясно, за что дают: давали за хорошо исполненные тексты и спектакли, выдержанные не только в конкретной тональности, но и в конкретной стилистике добротного большого стиля, сталинского ампира (или, как нынче шутят, вампира). «Сталинки» вручались за талантливо и с должным рвением исполненный социальный заказ, за монументальную пропаганду, за широкие исторические полотна, масштабные киноленты и изображение действительности в её революционном развитии с высокой долей исторического оптимизма. Можно было понять, кто и за что получал Госпремии при Хрущёве, во времена относительной передышки. Но уже при застое государство сделалось настолько безлико, что премия получила единственный смысл: её стали давать именно выдержавшим. Прошедшим через положенное число публичных порок и сохранившим остатки лояльности. Так получила свои Госпремии когорта шестидесятников, когорта писателей-патриотов, несколько кинематографистов-либералов (если новаторство их не переходило пределов дозволенного)… В общем, качество текста уже принципиальной роли не играло. Равно как и качество фильма.
Государство сегодняшнего образца не сделало ни одного из тех выборов, перед которым стояло десять лет назад. Мы не Европа и не Азия, не тирания и не демократия, не Восток и не Запад, и наша национальная идея имеет росту метр семьдесят, весу около семидесяти, зовут её Владимир Владимирович Путин, и это всё, что про неё можно сказать. Конечно, мы вроде как укрепляем государство, но с какой тогда стати награждается фильм Никиты Михалкова — откровенный фарс на эту тему? Мы вроде как гордимся своими лучшими авторами, но почему тогда мы награждаем Владимира Маканина за самое спорное и неровное его произведение? Вывод напрашивается один: государство по-прежнему ценит масштаб. Давать Госпремию за повесть или за скромное, камерное кино как-то несолидно. А вот Маканин написал роман, да ещё и реалистический. Давайте дадим ему — не Пелевину же давать! А Михалков снял фильм на сорок миллионов, из них тридцать чужих, а десять наших. Давайте и ему дадим. За размах.
Вообще, когда некто ругает толстый журнал за то, что он печатает не то, или премию — за то, что её дали не тому, всегда закрадывается подозрение. Нет ли за всем этим критическим скепсисом обычной обиды: почему не меня, почему не мне? Хочу отвести это обвинение: я бы Госпремии не желал. И не только потому, что тут же окрысятся коллеги («Как, брать у ЭТОГО государства?!»). Из одного нонконформизма взял бы. У нас ведь сейчас так комильфо быть в оппозиции к кровавому режиму, при котором, однако, каждый вякает что хочет! Нет, премии этой я не взял бы по совершенно другой причине. Я не очень понимаю, какое государство мне собирается её вручать. Пушкинская премия — это да, это понятно. Вручается за развитие русского литературного языка и поиск новых форм. Новелла Матвеева её получила — мой учитель и кумир, значит, и мне было бы взять не зазорно. С премией имени Окуджавы — всё ещё понятнее: авторская песня, честь, достоинство. Песни, по моим наблюдениям, плохими людьми вообще не пишутся, не получается у них. Александр Городницкий и Юлий Ким получили эти премии — всё понятно. Но государство — это не Пушкин и не Окуджава. И я отнюдь не уверен, что хочу служить какому бы то ни было государству. Особенно такому, которое по-прежнему верит главным образом в магию больших цифр: в число страниц, в смету кинофильма… И только в количество своих жертв почему-то не верит, всячески это количество игнорируя.
Мне вообще кажется, что премия имеет какой-то смысл, только будучи профессиональной, то есть присуждаемой коллегами. В противном случае возникает ощущение, что художник обязан выслуживаться перед какой-то внеэстетической категорией, награждаться по какому-то параметру, не имеющему отношения к его ремеслу. Да и вообще — не клеймо ли это сегодня, гордое звание «лауреата Государственной премии России»? Давайте сначала определимся, кто больше способствует укреплению нашей Родины: сильный государственник, кондовый патриот, квасной коммунист, либеральный демократ, весёлый постмодернист, беззаботный пофигист? Я, например, не уверен, что Россия может существовать как либеральная демократия. Мне она отчего-то кажется сильной и действенной только в авторитарном своём варианте. И логика истории как будто подтверждает этот печальный вывод. А раз так, то ни я, ни большинство моих ровесников с таким государством не совместимы. Это не значит, что патриот — по определению плохой художник. Напротив, в прозе и кинематографе патриотов кипят вселенские страсти и движутся масштабные личности. Но тогда Государственная премия России должна быть именно идеологической. А награда, присуждаемая по количественным параметрам, рискует превратиться в посмешище.
Впрочем, один вариант для спасения престижа Госпремии у меня есть. Что-то вроде референдума. Это дорого, но уж тогда премия будет подлинно государственной, то есть народной. Хватит противопоставлять народ и государство — пора их объединить. Уверен, что тогда одну из премий получил бы телесериал «Любовь и тайны Сансет-бич». Другую — Александра Маринина. Третью — «Менты». Четвертую — телепрограмма «Моя семья», от которой меня так воротит. Пятую — группа «Любэ» с песней «Комбат». Такая премия имела бы смысл по крайней мере как зеркало народных пристрастий и прекрасно примирила бы славянофилов и западников: её получили бы читабельные и смотрибельные произведения, добротный кич, помогающий народу выносить свою жизнь как она есть.
А есть ли на свете более государственная задача?