Дмитрий Быков // «Вечерний клуб», 25 сентября 1999 года
Я боюсь
Четвертая баллада
Андрею Давыдову
В Москве взрывают наземный транспорт — такси, троллейбусы, всё подряд.
В метро ОМОН проверяет паспорт у всех, кто чёрен и бородат,
И это длится седьмые сутки. В глазах у мэра стоит тоска.
При виде каждой забытой сумки водитель требует взрывника.
О том, кто принял вину за взрывы, не знают точно, но много врут.
Непостижимы его мотивы, непредсказуем его маршрут,
Как гнев Господень. И потому-то Москву колотит такая дрожь.
Уже давно бы взыграла смута, но против промысла не попрёшь.
И чуть затлеет рассветный отблеск на синих окнах к шести утра,
Юнец, нарочно ушедший в отпуск, встает с постели. Ему пора.
Не обинуясь и не колеблясь, но свято веря в свою судьбу,
Он резво прыгает в тот троллейбус, который движется на Трубу
И дальше кружится по бульварам («Россия» — Пушкин — Арбат — пруды) —
Зане юнец обладает даром спасать попутчиков от беды.
Плевать, что вера его наивна. Неважно, как там его зовут.
Он любит счастливо и взаимно, и потому его не взорвут.
Его не тронет волна возмездий, хоть выбор жертвы необъясним.
Он это знает и ездит, ездит, храня любого, кто рядом с ним.
И вот он едет.
Он едет мимо пятнистых скверов, где визг играющих малышей
Ласкает уши пенсионеров и греет благостных алкашей,
Он едет мимо лотков, киосков, собак, собачников, стариков,
Смешно целующихся подростков, смешно серьезных выпускников,
Он едет мимо родных идиллий, где цел дворовый жилой уют,
Вдоль тех бульваров, где мы бродили, не допуская, что нас убьют,—
И как бы там ни трудился Хронос, дробя асфальт и грызя гранит,
Глядишь, ещё и теперь не тронут: чужая молодость охранит.
…Едва рассвет окровавит стёкла и город высветится опять,
Во двор выходит старик, не столько уставший жить, как уставший ждать.
Боец-изменник, солдат-предатель, навлекший некогда гнев Творца,
Он ждёт прощения, но Создатель не шлёт за ним своего гонца.
За ним не явится никакая из караулящих нас смертей.
Он суше выветренного камня и древней рукописи желтей.
Он смотрит тупо и безучастно на вечно длящуюся игру,
Но то, что мучит его всечасно, впервые будет служить добру.
И вот он едет.
Он едет мимо крикливых торгов и нищих драк за бесплатный суп,
Он едет мимо больниц и моргов, гниющих свалок, торчащих труб,
Вдоль улиц, прячущих хищный норов в угоду юному лопуху,
Он едет мимо сплошных заборов с колючей проволокой вверху,
Он едет мимо голодных сборищ, берущих всякого в оборот,
Где каждый выкрик равно позорящ для тех, кто слушает и орёт,
Где, притворяясь чернорабочим, вниманья требует наглый смерд,
Он едет мимо всего того, чем согласно брезгуют жизнь и смерть;
Как ангел ада, он едет адом — аид, спускающийся в Аид,—
Храня от гибели всех, кто рядом (хоть каждый верит, что сам хранит).
Вот так и я, примостившись между юнцом и старцем, в июне, в шесть,
Таю отчаянную надежду на то, что всё это так и есть:
Пока я им сочиняю роли, не рухнет небо, не ахнет взрыв,
И мир, послушный творящей воле, не канет в бездну, пока я жив.
Ни грохот взрыва, ни вой сирены не грянут разом, Москву глуша,
Покуда я бормочу катрены о двух личинах твоих, душа.
И вот я еду.
1996 год
Взрывы в Буйнакске, Москве, Волгодонске уничтожили не только дома. Террористы взрывали свободу, взрывали доверие. Чтобы любой гость Москвы казался нам врагом народа.
Я боюсь новых взрывов в Москве, как боится их каждый нормальный человек, но страх за свою жизнь и жизни моих близких не единственный мой страх. Ещё я боюсь того, что взрывы эти достигнут своей цели и взорвут свободу в России. От нас ждут кавказских погромов. От нас ждут зверства, которое уравняло бы нас с теми ублюдками, которые взрывают по ночам спящие дома. Это зверство немедленно легитимизировали бы любые их мерзости, и мы оказались бы равны.
Когда Шамиль Басаев и иорданец Хаттаб заявляют, что у России есть танки, но нет настоящих воинов,— мы все прекрасно знаем, что имеется в виду. Они намекают на то, что у России нет фанатиков, нелюдей, готовых за идею или за пятьдесят тысяч гринов взрывать женщин и детей. Они очень хотели бы, чтобы Россия сделалась пещерной, то есть отвечающей их представлениям о Родине настоящих воинов.
А ещё кое-кому далеко не только чеченским террористам — весьма хочется, чтобы Россия раз и навсегда расплевалась с любой свободой, любой демократией и даже теми жалкими представлениями о правах человека, которые в нас худо-бедно успели внедрить за последние десять лет.
Взрывают не только дома. Взрывают свободу. Взрывают доверие. Скоро любой гость Москвы начнёт казаться нам врагом народа. При этом, боюсь, правы те, кто утверждает, что взрывы осуществляются не руками чеченцев. Чеченцы тоже не дураки. И, думаю, от души забавляются, наблюдая за тем, как в Москве перерегистрируют всех приезжих в том числе тех, кто живёт тут несколько лет,— и обшаривают каждого смуглого пассажира метро. А тут ещё глупые тележурналисты (хочется верить, что это всего лишь глупость) задают идиотский а по сути провокационный вопрос своим телезрителям: «Кого следует выселить из Москвы?» и предлагают такие же провокационные «варианты» ответов: а) чеченцев; б) кавказцев; в) бандитов. И получают ужасный ответ: всех кавказцев.
А ещё больше я боюсь того, что взрывы станут предметом спекуляции. Вот один московский бизнесмен с довольно двусмысленной репутацией разослал по всем московским редакциям факс о том, что жертвует несчастным жителям взорванного дома на Гурьяновской сто тысяч долларов. Сумма для него невеликая, но ценен порыв. Тем не менее в конце факса указан телефон пресс-секретаря, к которому нам в весьма императивной форме предлагается обращаться за подробностями.
Какими? Ведь и так всё сказано! Но нет: вот подробная информация о других благотворительных акциях нашего героя, о том, какими мотивами он руководствовался… Выходит, благотворитель на руинах делает себе пиаровскую кампанию? Неужели нет ни одного человека, который бы помог ПРОСТО ТАК? Ни одного.
Кроме сотен рядовых москвичей, которые безымянно несут в кинотеатр «Тула» одежду и еду. А ведь они не бизнесмены, для них это подлинная жертва.
Но рекорд свинства ставит Владимир Жириновский, который приезжает на место трагедии… на предмет раздачи маек с символикой ЛДПР! И Григорий Явлинский, которого я привык уважать, тоже едет к взорванному дому. Что само по себе хорошо и по-человечески понятно,— вот только зачем делать это при включённых телекамерах, при журналистах? Неужели нельзя попросить их на это время убрать магнитофоны и блокноты?
Ведь политик имеет право и даже обязанность иногда поговорить с людьми просто так. Не ради раскрутки. А уж обещать при этом, что он собирается поговорить с Лужковым о расселении ближайшего дома, тоже повреждённого… Да не надо говорить с Лужковым! Вопрос давно решён, и не одним Лужковым, а всей государственной комиссией!
Но самое страшное, что может произойти,— это новый виток террора, только уже осуществляемый руками наших, родных властей. Иной раз не можешь отомстить врагу и срываешь зло на тех, кто под рукой. Вот я и боюсь, что паспортные проверки ударят больнее всего не по тем, кто взрывает, а по тем, кто, подобно мне, трясётся в родном мегаполисе и боится по вечерам идти в сортир, чтобы взрыв не застал его на унитазе. Есть и такое соображение, чего таить. Я боюсь, что расплачиваться за теракты будут в конечном итоге те, кто под рукой. То есть свои. Которых замучают проверками, особым режимом и претензиями к нашим горбатым носам они ведь бывают не только у чеченцев.
Я пишу об этом, потому что этим запахло. Я боюсь.
Я боюсь новых взрывов в Москве, как боится их каждый нормальный человек, но страх за свою жизнь и жизни моих близких не единственный мой страх. Ещё я боюсь того, что взрывы эти достигнут своей цели и взорвут свободу в России. От нас ждут кавказских погромов. От нас ждут зверства, которое уравняло бы нас с теми ублюдками, которые взрывают по ночам спящие дома. Это зверство немедленно легитимизировали бы любые их мерзости, и мы оказались бы равны.
Когда Шамиль Басаев и иорданец Хаттаб заявляют, что у России есть танки, но нет настоящих воинов,— мы все прекрасно знаем, что имеется в виду. Они намекают на то, что у России нет фанатиков, нелюдей, готовых за идею или за пятьдесят тысяч гринов взрывать женщин и детей. Они очень хотели бы, чтобы Россия сделалась пещерной, то есть отвечающей их представлениям о Родине настоящих воинов.
А ещё кое-кому далеко не только чеченским террористам — весьма хочется, чтобы Россия раз и навсегда расплевалась с любой свободой, любой демократией и даже теми жалкими представлениями о правах человека, которые в нас худо-бедно успели внедрить за последние десять лет.
Взрывают не только дома. Взрывают свободу. Взрывают доверие. Скоро любой гость Москвы начнёт казаться нам врагом народа. При этом, боюсь, правы те, кто утверждает, что взрывы осуществляются не руками чеченцев. Чеченцы тоже не дураки. И, думаю, от души забавляются, наблюдая за тем, как в Москве перерегистрируют всех приезжих в том числе тех, кто живёт тут несколько лет,— и обшаривают каждого смуглого пассажира метро. А тут ещё глупые тележурналисты (хочется верить, что это всего лишь глупость) задают идиотский а по сути провокационный вопрос своим телезрителям: «Кого следует выселить из Москвы?» и предлагают такие же провокационные «варианты» ответов: а) чеченцев; б) кавказцев; в) бандитов. И получают ужасный ответ: всех кавказцев.
А ещё больше я боюсь того, что взрывы станут предметом спекуляции. Вот один московский бизнесмен с довольно двусмысленной репутацией разослал по всем московским редакциям факс о том, что жертвует несчастным жителям взорванного дома на Гурьяновской сто тысяч долларов. Сумма для него невеликая, но ценен порыв. Тем не менее в конце факса указан телефон пресс-секретаря, к которому нам в весьма императивной форме предлагается обращаться за подробностями.
Какими? Ведь и так всё сказано! Но нет: вот подробная информация о других благотворительных акциях нашего героя, о том, какими мотивами он руководствовался… Выходит, благотворитель на руинах делает себе пиаровскую кампанию? Неужели нет ни одного человека, который бы помог ПРОСТО ТАК? Ни одного.
Кроме сотен рядовых москвичей, которые безымянно несут в кинотеатр «Тула» одежду и еду. А ведь они не бизнесмены, для них это подлинная жертва.
Но рекорд свинства ставит Владимир Жириновский, который приезжает на место трагедии… на предмет раздачи маек с символикой ЛДПР! И Григорий Явлинский, которого я привык уважать, тоже едет к взорванному дому. Что само по себе хорошо и по-человечески понятно,— вот только зачем делать это при включённых телекамерах, при журналистах? Неужели нельзя попросить их на это время убрать магнитофоны и блокноты?
Ведь политик имеет право и даже обязанность иногда поговорить с людьми просто так. Не ради раскрутки. А уж обещать при этом, что он собирается поговорить с Лужковым о расселении ближайшего дома, тоже повреждённого… Да не надо говорить с Лужковым! Вопрос давно решён, и не одним Лужковым, а всей государственной комиссией!
Но самое страшное, что может произойти,— это новый виток террора, только уже осуществляемый руками наших, родных властей. Иной раз не можешь отомстить врагу и срываешь зло на тех, кто под рукой. Вот я и боюсь, что паспортные проверки ударят больнее всего не по тем, кто взрывает, а по тем, кто, подобно мне, трясётся в родном мегаполисе и боится по вечерам идти в сортир, чтобы взрыв не застал его на унитазе. Есть и такое соображение, чего таить. Я боюсь, что расплачиваться за теракты будут в конечном итоге те, кто под рукой. То есть свои. Которых замучают проверками, особым режимом и претензиями к нашим горбатым носам они ведь бывают не только у чеченцев.
Я пишу об этом, потому что этим запахло. Я боюсь.
Четвертая баллада
Андрею Давыдову
В Москве взрывают наземный транспорт — такси, троллейбусы, всё подряд.
В метро ОМОН проверяет паспорт у всех, кто чёрен и бородат,
И это длится седьмые сутки. В глазах у мэра стоит тоска.
При виде каждой забытой сумки водитель требует взрывника.
О том, кто принял вину за взрывы, не знают точно, но много врут.
Непостижимы его мотивы, непредсказуем его маршрут,
Как гнев Господень. И потому-то Москву колотит такая дрожь.
Уже давно бы взыграла смута, но против промысла не попрёшь.
И чуть затлеет рассветный отблеск на синих окнах к шести утра,
Юнец, нарочно ушедший в отпуск, встает с постели. Ему пора.
Не обинуясь и не колеблясь, но свято веря в свою судьбу,
Он резво прыгает в тот троллейбус, который движется на Трубу
И дальше кружится по бульварам («Россия» — Пушкин — Арбат — пруды) —
Зане юнец обладает даром спасать попутчиков от беды.
Плевать, что вера его наивна. Неважно, как там его зовут.
Он любит счастливо и взаимно, и потому его не взорвут.
Его не тронет волна возмездий, хоть выбор жертвы необъясним.
Он это знает и ездит, ездит, храня любого, кто рядом с ним.
И вот он едет.
Он едет мимо пятнистых скверов, где визг играющих малышей
Ласкает уши пенсионеров и греет благостных алкашей,
Он едет мимо лотков, киосков, собак, собачников, стариков,
Смешно целующихся подростков, смешно серьезных выпускников,
Он едет мимо родных идиллий, где цел дворовый жилой уют,
Вдоль тех бульваров, где мы бродили, не допуская, что нас убьют,—
И как бы там ни трудился Хронос, дробя асфальт и грызя гранит,
Глядишь, ещё и теперь не тронут: чужая молодость охранит.
…Едва рассвет окровавит стёкла и город высветится опять,
Во двор выходит старик, не столько уставший жить, как уставший ждать.
Боец-изменник, солдат-предатель, навлекший некогда гнев Творца,
Он ждёт прощения, но Создатель не шлёт за ним своего гонца.
За ним не явится никакая из караулящих нас смертей.
Он суше выветренного камня и древней рукописи желтей.
Он смотрит тупо и безучастно на вечно длящуюся игру,
Но то, что мучит его всечасно, впервые будет служить добру.
И вот он едет.
Он едет мимо крикливых торгов и нищих драк за бесплатный суп,
Он едет мимо больниц и моргов, гниющих свалок, торчащих труб,
Вдоль улиц, прячущих хищный норов в угоду юному лопуху,
Он едет мимо сплошных заборов с колючей проволокой вверху,
Он едет мимо голодных сборищ, берущих всякого в оборот,
Где каждый выкрик равно позорящ для тех, кто слушает и орёт,
Где, притворяясь чернорабочим, вниманья требует наглый смерд,
Он едет мимо всего того, чем согласно брезгуют жизнь и смерть;
Как ангел ада, он едет адом — аид, спускающийся в Аид,—
Храня от гибели всех, кто рядом (хоть каждый верит, что сам хранит).
Вот так и я, примостившись между юнцом и старцем, в июне, в шесть,
Таю отчаянную надежду на то, что всё это так и есть:
Пока я им сочиняю роли, не рухнет небо, не ахнет взрыв,
И мир, послушный творящей воле, не канет в бездну, пока я жив.
Ни грохот взрыва, ни вой сирены не грянут разом, Москву глуша,
Покуда я бормочу катрены о двух личинах твоих, душа.
И вот я еду.
1996 год