Дмитрий Быков // «Вечерний клуб», 20 февраля 1999 года
Бойцы вспоминают минувшие дниГотовясь к очередному Дню защитников Отечества, мы решили изменить традиции и не посылать своих корреспондентов для подготовки праздничного репортажа в регулярные войска (дабы не отвлекать защитников отечества от их прямой обязанности), а поставить «под ружьё» воинов запаса, ныне проходящих службу в стенах родной редакции.
Как я на фронте не стал коммунистом
На войне все подвергались смертельной опасности, а разведчики — тем более. Но если солдат начинал бояться смерти, пуля или осколок непременно его «доставали». Может, поэтому в нашем взводе разведчиков трусливых не водилось.
Поздняя весна 45-го. Тяжёлые бои в районе озера Балатон, а затем штурм Будапешта. Я в числе прочих однополчан получил боевую награду — медаль «За отвагу». А вскоре в подразделение пожаловал из политотдела гость — майор Гапонов: принимать отличившихся в партию. Было тогда такое правило: награждённых принимали в её ряды «по льготе» — без кандидатского стажа.
Заполнил я анкету и отдаю этому тыловому «фронтовику». Поджарый майор наспех проглядел бумагу, а потом вдруг отзывает меня в сторонку.
— Слушай, сержант,— обращается доверительно,— есть к тебе дело. Со своими ребятами вы первыми освобождаете города. А сейчас Сталин разрешил с фронта посылки домой отправлять. Не мог бы ты по дружбе барахла новенького мне подобрать в квартирах или магазинах? За мной не пропадёт.
Признаюсь, огорошил меня майор. Но всё же решился переспросить: вы это серьёзно?
— По-братски говорю тебе — помоги, из политотдела выбраться на передок, сам знаешь, непросто.
— Понятно,— сказал я.— А не пошёл бы ты к-такой-то матери?! Гапон сраный!..
На сей раз опешил, видать, и оскорблённый майор. Он скомкал мою анкетку, разорвал на части и швырнул мне в лицо:
— Ну, подожди, пожалеешь, сержант…
Больше, однако, я этого подлеца с майорскими погонами так и не видел. А начальнику политотдела, подполковнику Глазунову (родственнику известного композитора) рассказал об эпизоде.
— Конечно, посылать офицера матом по уставу не положено,— сказал Глазунов.— Но рапорта на тебя никто не подал.
Потом помолчал и добавил: — Знаешь, а я бы на твоём месте, наверно, тоже так поступил…
С тех пор я никогда не помышлял стать членом ленинской партии.
Леонид Галинский, гвардии старший сержант запаса, ДМБ-46, а ныне правительственный обозреватель «ВК»
Как партия помогала мне служить
В отличие от нашего правительственного обозревателя Леонида Иосифовича Галинского, в армию меня забрали уже с партийным билетом в кармане. И было мне без малого 27 лет. Вот эти-то два обстоятельства партийность и возраст наложили вполне определённый отпечаток на мою службу.
…Накануне принятия присяги в Елецкой сержантской школе нас повезли на стрельбище.
Стоял декабрь и шёл мокрый снег. Я лёг на грязный брезент, сделал положенные три выстрела и, дождавшись команды, затрусил к мишени. По ней стреляли и до меня, но дырочки от предыдущих попаданий были перечёркнуты мелом. То есть мне нужно было найти чистые дырки. В том, что они будут, я не сомневался в институте ещё занимался: в стрелковой секции, да и вообще не считал себя в этом деле последним.
Но их не было. Такого я не мог представить даже в кошмарном сне, но делать нечего, и подошедшему командиру взвода докладываю, как положено:
— Товарищ капитан, курсант Евсеев стрельбу закончил, не выбив при этом ни одного очка.
Капитан, практически мой ровесник, посмотрел на меня породному, по-партийному и мягко поправил:
— Ну как же, вот ваши пробоины,— и указал на перечёркнутые мелом дырки. Как раз 19 очков ровно столько, сколько требовалось выбить, чтобы получить право на принятие присяги.
Живущее в душе каждого солдата желание не осложнять службу заставило меня молча проглотить эту партийную «неправду». И может быть, я об этом никогда и не вспоминал, если бы не дальнейшее развитие событий.
Выстроив взвод, капитан отчитал промазавших и разом пресёк развернувшуюся было дискуссию о непристрелянности оружия и отсутствии тренировок:
— Почему коммунист Евсеев смог, а вы нет?
И повёл всех стрелять по второму разу. Я выкрикнул ему уже в спину:
— Товарищ капитан, разрешите повторить стрельбу.
Он обернулся и посмотрел на меня как на юродивого: «Дурак, мол, ты, дурак. Я же тебе уже все сделал. Чего же ты лезешь?» Но вслух и очень громко сказал:
— Вот видите, товарищи: коммунисты никогда не останавливаются на достигнутом. К огневому рубежу, курсант Евсеев!
Я понял, что сейчас могу стрелять хоть в воздух успех неминуем. Но, попросив сменить карабин, на сей раз без «партийной поддержки» выбил 28 честных очков. За что получил благодарность перед строем.
Валерий Евсеев, гвардии младший сержант запаса, ДМБ-71, а ныне главный редактор «ВК»
Как в армии меня сделали журналистом
Многому в армии можно научиться. Порою самому неожиданному. Но легко ли поверить в то, что солдат срочной службы может вдруг пристраститься к писательскому ремеслу и выйти в запас уже безнадёжно больным этим неизлечимым недугом? Может, оказывается.
Когда меня забрали в солдаты, я не писал даже писем. Но в казарме мне совершенно безо всяких на то оснований было поручено «редактировать» стенгазету части. Чем руководствовался замполит, ткнув тогда в меня пальцем, я не имею ни малейшего представления. А выбирать в неволе не приходится. И где-то с год, помню, я украшал стену казармы этой жалкой самодеятельностью, о которой почему-то офицеры очень так деловито отзывались: наша газета… в нашей газете написано… и т.п.
Не знаю, может быть меня тогда лукавый попутал, затмил коварно мне рассудок, но я почему-то вообразил, что это и есть моё занятие, что я нашёл «призвание». Во всяком случае это страстное желание марать чистый лист не оставляет меня до сих пор. И не знаю даже, благодарить мне за это армию или сетовать на неё.
Юрий Рябинин, рядовой запаса, ДМБ-84, а ныне корреспондент «ВК»
Как я решил проблему питания
Я служил в Ленинграде, в морской авиации, но часть попалась небоевая — это меня и спасло.
Бегать я не умею, а как я ходил строевым шагом — сбегались смотреть все люди свободные от нарядов. Большую часть времени я круглое катал, а плоское таскал, то есть грузил всякое оборудование для боевых частей.
Иногда меня как хорошо печатающего на машинке брали поработать в штаб — напечатать всякую документацию. Но происходило это в основном в свободное от гружения время, чтобы я не отвлекался от боевой задачи. Зато мне разрешали иногда по вечерам или во время подготовки наряда попечатать что-нибудь своё.
Стихов я в армии писал очень много, потому что был молодой. Все эти стихи я прятал в нижний ящик стола отделения кадров и строевого — до сих пор не знаю, что значит это название и что строевое имеется в виду. Там эти стихи и нашёл однажды майор-секретчик. Он очень возмутился тем фактом, что я печатаю на штабной машинке. Ведь эти бумаги могли выйти за пределы части (я рассчитывал их послать друзьям).
А значит, засветился бы шрифт пишущей машинки нашей части. И секретность была бы нарушена. А потом враги смогли бы этот шрифт подделать и от нашего имени написать какое-нибудь ложное донесение или неправильный приказ. И майор-секретчик доложил обо мне на совещании у командира части (часть была маленькая, и обсуждать особенно было нечего). Командир потребовал стихи к себе, устроил разнос и отлучил меня от машинки. На пяти следующих совещаниях он ни о чём другом не говорил.
— Быков повернуться не умеет, отдать честь не умеет, а вон что пишет! «Элегия»!
Командир взвода, старший прапорщик, спросил меня потом, что такое элегия, и я ему объяснил, что это длинное печальное стихотворение. Он уважительно кивнул. Правда, отлучение от машинки компенсировалось тем, что о моих способностях узнали все офицеры в части. С тех пор они, а также дембеля, заваливали меня заказами на поздравления тёщам и матерям, на дембельские стишки и прочую мерзость. Из этого я после армии мог составить объёмистый том «Не торговал я лирой, но бывало». А когда я повару, уже «деду», сочинил его девушке в Уфу стихотворное признание в любви, проблем с питанием у меня не стало.
Дмитрий Быков, старшина 2-й статьи запаса, ДМБ-89, а ныне редактор отдела «ВК»
На войне все подвергались смертельной опасности, а разведчики — тем более. Но если солдат начинал бояться смерти, пуля или осколок непременно его «доставали». Может, поэтому в нашем взводе разведчиков трусливых не водилось.
Поздняя весна 45-го. Тяжёлые бои в районе озера Балатон, а затем штурм Будапешта. Я в числе прочих однополчан получил боевую награду — медаль «За отвагу». А вскоре в подразделение пожаловал из политотдела гость — майор Гапонов: принимать отличившихся в партию. Было тогда такое правило: награждённых принимали в её ряды «по льготе» — без кандидатского стажа.
Заполнил я анкету и отдаю этому тыловому «фронтовику». Поджарый майор наспех проглядел бумагу, а потом вдруг отзывает меня в сторонку.
— Слушай, сержант,— обращается доверительно,— есть к тебе дело. Со своими ребятами вы первыми освобождаете города. А сейчас Сталин разрешил с фронта посылки домой отправлять. Не мог бы ты по дружбе барахла новенького мне подобрать в квартирах или магазинах? За мной не пропадёт.
Признаюсь, огорошил меня майор. Но всё же решился переспросить: вы это серьёзно?
— По-братски говорю тебе — помоги, из политотдела выбраться на передок, сам знаешь, непросто.
— Понятно,— сказал я.— А не пошёл бы ты к-такой-то матери?! Гапон сраный!..
На сей раз опешил, видать, и оскорблённый майор. Он скомкал мою анкетку, разорвал на части и швырнул мне в лицо:
— Ну, подожди, пожалеешь, сержант…
Больше, однако, я этого подлеца с майорскими погонами так и не видел. А начальнику политотдела, подполковнику Глазунову (родственнику известного композитора) рассказал об эпизоде.
— Конечно, посылать офицера матом по уставу не положено,— сказал Глазунов.— Но рапорта на тебя никто не подал.
Потом помолчал и добавил: — Знаешь, а я бы на твоём месте, наверно, тоже так поступил…
С тех пор я никогда не помышлял стать членом ленинской партии.
Леонид Галинский, гвардии старший сержант запаса, ДМБ-46, а ныне правительственный обозреватель «ВК»
Как партия помогала мне служить
В отличие от нашего правительственного обозревателя Леонида Иосифовича Галинского, в армию меня забрали уже с партийным билетом в кармане. И было мне без малого 27 лет. Вот эти-то два обстоятельства партийность и возраст наложили вполне определённый отпечаток на мою службу.
…Накануне принятия присяги в Елецкой сержантской школе нас повезли на стрельбище.
Стоял декабрь и шёл мокрый снег. Я лёг на грязный брезент, сделал положенные три выстрела и, дождавшись команды, затрусил к мишени. По ней стреляли и до меня, но дырочки от предыдущих попаданий были перечёркнуты мелом. То есть мне нужно было найти чистые дырки. В том, что они будут, я не сомневался в институте ещё занимался: в стрелковой секции, да и вообще не считал себя в этом деле последним.
Но их не было. Такого я не мог представить даже в кошмарном сне, но делать нечего, и подошедшему командиру взвода докладываю, как положено:
— Товарищ капитан, курсант Евсеев стрельбу закончил, не выбив при этом ни одного очка.
Капитан, практически мой ровесник, посмотрел на меня породному, по-партийному и мягко поправил:
— Ну как же, вот ваши пробоины,— и указал на перечёркнутые мелом дырки. Как раз 19 очков ровно столько, сколько требовалось выбить, чтобы получить право на принятие присяги.
Живущее в душе каждого солдата желание не осложнять службу заставило меня молча проглотить эту партийную «неправду». И может быть, я об этом никогда и не вспоминал, если бы не дальнейшее развитие событий.
Выстроив взвод, капитан отчитал промазавших и разом пресёк развернувшуюся было дискуссию о непристрелянности оружия и отсутствии тренировок:
— Почему коммунист Евсеев смог, а вы нет?
И повёл всех стрелять по второму разу. Я выкрикнул ему уже в спину:
— Товарищ капитан, разрешите повторить стрельбу.
Он обернулся и посмотрел на меня как на юродивого: «Дурак, мол, ты, дурак. Я же тебе уже все сделал. Чего же ты лезешь?» Но вслух и очень громко сказал:
— Вот видите, товарищи: коммунисты никогда не останавливаются на достигнутом. К огневому рубежу, курсант Евсеев!
Я понял, что сейчас могу стрелять хоть в воздух успех неминуем. Но, попросив сменить карабин, на сей раз без «партийной поддержки» выбил 28 честных очков. За что получил благодарность перед строем.
Валерий Евсеев, гвардии младший сержант запаса, ДМБ-71, а ныне главный редактор «ВК»
Как в армии меня сделали журналистом
Многому в армии можно научиться. Порою самому неожиданному. Но легко ли поверить в то, что солдат срочной службы может вдруг пристраститься к писательскому ремеслу и выйти в запас уже безнадёжно больным этим неизлечимым недугом? Может, оказывается.
Когда меня забрали в солдаты, я не писал даже писем. Но в казарме мне совершенно безо всяких на то оснований было поручено «редактировать» стенгазету части. Чем руководствовался замполит, ткнув тогда в меня пальцем, я не имею ни малейшего представления. А выбирать в неволе не приходится. И где-то с год, помню, я украшал стену казармы этой жалкой самодеятельностью, о которой почему-то офицеры очень так деловито отзывались: наша газета… в нашей газете написано… и т.п.
Не знаю, может быть меня тогда лукавый попутал, затмил коварно мне рассудок, но я почему-то вообразил, что это и есть моё занятие, что я нашёл «призвание». Во всяком случае это страстное желание марать чистый лист не оставляет меня до сих пор. И не знаю даже, благодарить мне за это армию или сетовать на неё.
Юрий Рябинин, рядовой запаса, ДМБ-84, а ныне корреспондент «ВК»
Как я решил проблему питания
Я служил в Ленинграде, в морской авиации, но часть попалась небоевая — это меня и спасло.
Бегать я не умею, а как я ходил строевым шагом — сбегались смотреть все люди свободные от нарядов. Большую часть времени я круглое катал, а плоское таскал, то есть грузил всякое оборудование для боевых частей.
Иногда меня как хорошо печатающего на машинке брали поработать в штаб — напечатать всякую документацию. Но происходило это в основном в свободное от гружения время, чтобы я не отвлекался от боевой задачи. Зато мне разрешали иногда по вечерам или во время подготовки наряда попечатать что-нибудь своё.
Стихов я в армии писал очень много, потому что был молодой. Все эти стихи я прятал в нижний ящик стола отделения кадров и строевого — до сих пор не знаю, что значит это название и что строевое имеется в виду. Там эти стихи и нашёл однажды майор-секретчик. Он очень возмутился тем фактом, что я печатаю на штабной машинке. Ведь эти бумаги могли выйти за пределы части (я рассчитывал их послать друзьям).
А значит, засветился бы шрифт пишущей машинки нашей части. И секретность была бы нарушена. А потом враги смогли бы этот шрифт подделать и от нашего имени написать какое-нибудь ложное донесение или неправильный приказ. И майор-секретчик доложил обо мне на совещании у командира части (часть была маленькая, и обсуждать особенно было нечего). Командир потребовал стихи к себе, устроил разнос и отлучил меня от машинки. На пяти следующих совещаниях он ни о чём другом не говорил.
— Быков повернуться не умеет, отдать честь не умеет, а вон что пишет! «Элегия»!
Командир взвода, старший прапорщик, спросил меня потом, что такое элегия, и я ему объяснил, что это длинное печальное стихотворение. Он уважительно кивнул. Правда, отлучение от машинки компенсировалось тем, что о моих способностях узнали все офицеры в части. С тех пор они, а также дембеля, заваливали меня заказами на поздравления тёщам и матерям, на дембельские стишки и прочую мерзость. Из этого я после армии мог составить объёмистый том «Не торговал я лирой, но бывало». А когда я повару, уже «деду», сочинил его девушке в Уфу стихотворное признание в любви, проблем с питанием у меня не стало.
Дмитрий Быков, старшина 2-й статьи запаса, ДМБ-89, а ныне редактор отдела «ВК»