Дмитрий Быков // «Вечерний клуб», 4 мая 2001 года
Хорошо одетая пустота
Не знаю, как кому, а мне выставка «Мода и стиль» показалась невыносимым анахронизмом, каким-то приветом из додефолтного кислого времени, когда стильным почиталось безобразное, доведённое до логического предела. Так и вижу перед собой судорожного эстета неопределённого возраста и пола: входит он в грязное до предела помещение, достаёт из кармана скомканный носовой платок, кидает его в строго определённую точку на полу и удовлетворённо замечает — «Вот теперь стильно!»
Стильными называли, например, перформансы и тексты Светланы Конеген, светские хроники Андрея Вульфа, костюмы Андрея Бартенева и эксперименты Петлюры с престарелой фотомоделью Броней,— что и говорить, стиль налицо. За слова «культовый», «стильный», «клубный», «модный» и «психоделический» я в своё время предложил дисквалифицировать любого критика. А хороший красноярский писатель Михаил Успенский выразился ещё определённые: «Голубых никто не любит, кроме других голубых».
Вообще в современной российской фотографии наметился вполне определённый и глубоко логичный поворот; даже обидно, с какой точностью повторяются конец девятнадцатого и начало двадцатого века! Тогда и литература, и все визуальные искусства, пресытившись тематикой общественной борьбы, обратились к жизни богемы и стали красочно её запечатлевать. Изменилась мода — законодатели, в общем, остались, и неизменна была их ненависть ко всему подлинному в искусстве. В 1880-е было модно жалеть бедный народ — и те, кто осмеливались сказать правду о грязи, цинизме и зверстве этого бедного народа, немедленно делались нерукопожатны. В 1910-е годы было модно упиваться пороком и заходиться в эстетических судорогах,— и любое упоминание о том, что за обедом в «Вене» иной эстет съедает больше, даже и по весу, нежели иной крестьянин за полмесяца, было точно таким же моветоном. Словом, «приедается всё». Но больше всего приедаются бесплодные усилия. Очередная революционная ситуация, разрешающаяся ничем, вызывает у двух-трёх поколений такую тоску и отрыжку, что любые попытки мобилизовать эти поколения на великие дела встречают только брезгливо-брюзгливую отповедь. На руинах зацветает плесень. Этой плесенью — по-своему, нет слов, довольно стильной,— мы сегодня и любуемся.
Всё это немного провинциально, очень скучно, чрезвычайно однообразно. Глянцевая красивая жизнь, упоение фактурой, предметом, комфортом, дороговизной и новизной,— все это слишком хорошо знакомо читателям импортной прессы и едва ли кого возбудит. Плоскогрудые и томные модели — мечта садиста, лучше бы ещё и налысо побрить,— смотрят сквозь фотографа, сквозь зрителя, сквозь ГУМ и делают вид, будто что-то видят. Ничего они не видят, кроме скучной и однообразной перспективы. Московский бомонд отличается одной поразительной чертой: это самое скучное общество, в котором я бывал. Здесь говорят только то, что ожидаешь услышать, и всё это с теми интонациями, которые, я уж думал, навеки остались в девяносто восьмом.
Я небольшой любитель соцзаказа, чернуха тоже мало греет меня, но уж лучше она, как-никак соприкасающаяся с реальностью, нежели эти пустые пространства, герметичные снимки, в которых нет ни воздуха, ни человека, ни намёка на авторское присутствие. У нас очень хорошо научились делать почти-как-настоящее, почти выучились копировать, почти перешли в царство прохладной абстракции, где по пустым интерьерам ходят пустоглазые, но очень хорошо одетые существа. Можно восхищаться теми или иными техническими решениями, но сколько-нибудь живо реагировать на это царство стиля и моды невозможно в принципе.
Потому что я-то знаю, что лучшая носибельная вещь — это вещь удобная и разношенная, лучшее фото — это фото спонтанное и непостановочное, а лучшая женщина — голая женщина.
Стильными называли, например, перформансы и тексты Светланы Конеген, светские хроники Андрея Вульфа, костюмы Андрея Бартенева и эксперименты Петлюры с престарелой фотомоделью Броней,— что и говорить, стиль налицо. За слова «культовый», «стильный», «клубный», «модный» и «психоделический» я в своё время предложил дисквалифицировать любого критика. А хороший красноярский писатель Михаил Успенский выразился ещё определённые: «Голубых никто не любит, кроме других голубых».
Вообще в современной российской фотографии наметился вполне определённый и глубоко логичный поворот; даже обидно, с какой точностью повторяются конец девятнадцатого и начало двадцатого века! Тогда и литература, и все визуальные искусства, пресытившись тематикой общественной борьбы, обратились к жизни богемы и стали красочно её запечатлевать. Изменилась мода — законодатели, в общем, остались, и неизменна была их ненависть ко всему подлинному в искусстве. В 1880-е было модно жалеть бедный народ — и те, кто осмеливались сказать правду о грязи, цинизме и зверстве этого бедного народа, немедленно делались нерукопожатны. В 1910-е годы было модно упиваться пороком и заходиться в эстетических судорогах,— и любое упоминание о том, что за обедом в «Вене» иной эстет съедает больше, даже и по весу, нежели иной крестьянин за полмесяца, было точно таким же моветоном. Словом, «приедается всё». Но больше всего приедаются бесплодные усилия. Очередная революционная ситуация, разрешающаяся ничем, вызывает у двух-трёх поколений такую тоску и отрыжку, что любые попытки мобилизовать эти поколения на великие дела встречают только брезгливо-брюзгливую отповедь. На руинах зацветает плесень. Этой плесенью — по-своему, нет слов, довольно стильной,— мы сегодня и любуемся.
Всё это немного провинциально, очень скучно, чрезвычайно однообразно. Глянцевая красивая жизнь, упоение фактурой, предметом, комфортом, дороговизной и новизной,— все это слишком хорошо знакомо читателям импортной прессы и едва ли кого возбудит. Плоскогрудые и томные модели — мечта садиста, лучше бы ещё и налысо побрить,— смотрят сквозь фотографа, сквозь зрителя, сквозь ГУМ и делают вид, будто что-то видят. Ничего они не видят, кроме скучной и однообразной перспективы. Московский бомонд отличается одной поразительной чертой: это самое скучное общество, в котором я бывал. Здесь говорят только то, что ожидаешь услышать, и всё это с теми интонациями, которые, я уж думал, навеки остались в девяносто восьмом.
Я небольшой любитель соцзаказа, чернуха тоже мало греет меня, но уж лучше она, как-никак соприкасающаяся с реальностью, нежели эти пустые пространства, герметичные снимки, в которых нет ни воздуха, ни человека, ни намёка на авторское присутствие. У нас очень хорошо научились делать почти-как-настоящее, почти выучились копировать, почти перешли в царство прохладной абстракции, где по пустым интерьерам ходят пустоглазые, но очень хорошо одетые существа. Можно восхищаться теми или иными техническими решениями, но сколько-нибудь живо реагировать на это царство стиля и моды невозможно в принципе.
Потому что я-то знаю, что лучшая носибельная вещь — это вещь удобная и разношенная, лучшее фото — это фото спонтанное и непостановочное, а лучшая женщина — голая женщина.